Страница 41 из 56
Когда переводчик предложил залу задавать вопросы, один веселый человек подошел к микрофону и спросил:
— Почему вы, проповедник смерти, не совершите самоубийство?
— Свами не настаивает на смерти, — перевел невообразимые кульбиты индуса на английском толмач. — Свами говорит, что энергия, направленная на разрушение, создает новую карму, поэтому физическое самоубийство есть наиболее прямой путь к следующему рождению.
— Но вы же совершаете какие-то действия, — возразил веселый человек, — даже к нам вот из Индии приехали. Разве для этого не требуется энергия?
— Свами не вкладывает энергию в эти действия, — переводчик явно разочаровался найти смысл в том, что ему доводилось транслировать, — и совершает их по инерции своей прошлой кармы.
— А почему он не может по инерции своей прошлой кармы совершить самоубийство? — настаивал упрямый весельчак.
— Потому что его прошлая карма была обусловлена иными причинами, нежели те, которые могут привести к самоубийству, — злорадно ответил переводчик и Свами одобрительно закивал. Покойнику пришло в голову, что Свами кивает не просто так, а по инерции своей прошлой кармы, и, словно услышав его мысли, Свами кивнул еще раз.
— Вы так ловко отвечаете на вопросы, — весельчака у микрофона сменила пожилая женщина, — а ваши преданные утверждают, что вы Бог. Обладаете ли вы всеведением Бога?
— Мой учитель, Гуру Шизонанда, — уронил сентиментальную слезу Свами, — часто цитировал Раману Махарши, который сказал, что знание есть бремя исключительно человеков. Бог не знает ничего.
— Ваш Бог напоминает идиота, — сказала женщина.
— Что же, — философски заметил Свами, — я и сам напоминаю идиота, было бы неправильно, если бы мой Бог был всеведущим. Если вы ищите всеведения, обратитесь в справочную. Я же продаю лекарства от одного только знания.
— Как мне излечиться от знания, учитель? — спросил кто-то срывающимся голосом, потому что покойник закрыл глаза от отвращения, и картинка сменилась черной пустотой.
— Вы ищите пробуждения, как следует не проспавшись, — отвечал Свами, — поэтому когда придет нужда в излечении, путь сам обретет ясность.
— Учитель, я не знаю, что мне делать со своей жизнью? — спросил следующий. — Все разваливается на части, и я не понимаю, как Йога поможет мне собрать эти куски воедино?
— Это неудивительно, — согласился Свами, — ибо Йога предназначена для разрушения, и пытаться наладить жизнь с ее помощью — это все равно, что наводить порядок в квартире при помощи взрывного устройства.
— Что же мне делать? — растерялся вопрошающий.
— Делайте детей, — посоветовал Свами, — деньги или еще что-нибудь в этом роде, только Йогу не трогайте.
— Но я не могу оставить Йогу!
— Тогда я не могу ничего вам посоветовать, — парировал Свами, — но это не повод для расстройства. В самом худшем случае вы умрете мучительной смертью и попадете в ад Авичи, а это всего лишь обычная игра в феноменальности и она не стоит того, чтобы из-за нее переживать.
Незаметно для самого себя покойник уснул. Во сне он увидел разъяренного Ежова, который, брызгая слюной, во всю орал на него:
— Кто у тебя мастер, я или этот сопливый индус?! Какого черта ты вообще туда поехал?
— По инерции своей прошлой кармы, — робко пролепетал покойник, и глаза Ежова округлились от удивления.
— Чего?! — высокомерно кривляясь, рявкнул он. — Какой еще кармы?! Здесь я командую, а никакая не карма! Только как я захочу, так все и будет! Да я тебя одним щелчком пальцев сгноить могу!
Ежов щелкнул пальцами, но покойник от этого ничуть не сгноился — вместо этого ярко вспыхнула фотовспышка и почему-то не погасла. В ослепительном пространстве стоял грозный Ежов, но теперь было ясно… слишком ясно, что это — всего лишь маска, тогда как сам он и есть этот свет, в котором стал медленно растворяться покойник.
“А ведь ерунда все это, про карму и предопределенность, — неторопливо додумывал он свои последние мысли, — потому что я могу вернуться, а могу и не вернуться. И нужно выбрать это прямо сейчас…”
В запасе у него осталась только одна мысль, и он затаил дыхание в предвкушении приближающегося ответа.
43. Гуд лак Архипелаг!
Как-то раз прослышал Сталин, что сидящий на зоне Солженицын не хочет отрекаться от своей природы Будды. Поехал тогда Сталин на Сахалин. Поехал не потому, что сам Солженицын ему залупается, а потому что до этих пор никому еще в голову не приходило настаивать на обладании природой Будды. В действительности и сами чекисты никогда никого не принуждали от нее отказываться, но тут такая история получилась. Когда пытались Солженицына превратить в стукача, тот пошел в тупой отказ. Ему говорят, вы коммунист? Коммунист, отвечает. Вы товарища Сталина, спрашивают, уважаете? Ясен хуй, говорит Солженицын, уважаю. Так какого же вы, извините, беса не желаете информировать начальство о наличии контрреволюционного элемента среди временно лишенных свободы коммунистов? Солженицын на это подумал и говорит — а мне моя природа Будды не позволяет. Ха, говорят ему чекисты, если вы советский человек, то и природой Будды обладать не можете. Почему же, возражает Солженицын, я же ею не единолично обладаю, это — коллективная собственность. В том-то и дело, говорят чекисты, что вы сейчас от коллектива изолированы и вся ваша собственность у нас по списку пронумерована. И заметьте — никакой природы Будды в этом списке нет. И, тем не менее, стоит на своем Солженицын, я, товарищи, не отказываюсь от своих слов. Ну, ясное дело, чекисты не сразу поверили Солженицыну и для начала позагоняли ему иголок под ногти, пиздюлей вломили нехуевых, а потом и спрашивают: “Что, собака, обладаешь природой Будды?”. Солженицын, конечно, ничего толком ответить им не смог — полный рот выбитых зубов да соплей, тут уж не до философии. Промычал он им что-то невнятно: “Му… бу…”, но всем своим видом все-таки показал, что стоит на своем. Чекисты только руками развели и накатали бумагу Дзержинскому. А Дзержинский как раз в это время со Сталиным обедал. Ему тормозок приносили отдельно с Лубянки, а Сталин кушал свое, кремлевское, но тоже для бдительности давал сперва Хрущеву кусочек попробовать. И вот приносят Дзержинскому телеграмму: “сахалине солженицын стоит своем настаивает обладании природой будды” и Дзержинский так: “Кхе-кхе, вот, товарищ Сталин, не угодно ли взглянуть, случай весьма и весьма презабавный”. Сталин прочитал телеграмму, побагровел весь и велел приготовить на после обеда самолет. Вечером он уже входил в камеру пыток, где на дыбе висел Солженицын. Ты, что ли, спрашивает Сталин, Солженицын будешь? Я, говорит Солженицын. Что ж ты, качает головой Сталин, ребят моих позоришь, от природы Будды отречься не хочешь? А ну, кому говорят, отрекайся! Нет, отвечает ему Солженицын, лучше смерть. Нет, возражает ему Сталин, о смерти ты у меня можешь только мечтать. А ну, ребята, отрежьте-ка ентому орлу яйца! Чекисты выполнили приказ, но Солженицын даже бровью не повел. Сталин нахмурился и говорит — поотрывайте-ка ему пальцы на руках и ногах. Тут Солженицын только застонал немного. Сталин рассердился и говорит — отрежьте-ка ему руки-ноги! Солженицын только “Ой!” сказал, но от природы Будды все равно не отрекся. Открутите ему голову, сплюнул Сталин совсем уже мрачно. Но Солженицын и это стерпел. Как же ты, гад, не выдержал Сталин, все это терпишь и от природы Будды не отрекаешься? А потому и не отрекаюсь, говорит Солженицын, что ты мне руки-ноги и буйну голову оторвал, а от природы Будды ничего от этого не убавилось и не прибавилось! Тогда Сталин говорит — молодец, Солженицын, победил ты меня в неравном бою и природу Будды не посрамил. За это я тебя отпускаю на все четыре стороны, а сам отрекаюсь от советского престола. Буду бродячим монахом. Как же, товарищ Сталин, заплакали чекисты, а кто ж страной-то править будет? А кто хочет, пожал плечами Сталин, тот и будет, хоть Хрущев! После этого Сталин подарил Солженицыну свой самолет, а сам пошел пешком куда глаза глядят. В конце концов, люди рассказывают, совсем ушел.