Страница 44 из 71
А потом все умерли. Однажды, когда на улице стояла полузима, а белое утро налипало на ботинки, не проснулся отец, а следом за ним безо всяких на то причин ушел младший брат Алешка, и даже пес Чамба как-то стремительно постарел и недолгий собачий век его тоже закончился. Мы остались вдвоем с матерью, но каждый по отдельности за полторы тысячи километров.
Я стараюсь как можно реже вспоминать черное молчание в трубке, размытую и размазанную тишину в облаках и бессилие посредине города. Все три часа до поезда я буду смотреть на улицу, на экран мобильника. Волнение будет нарастать по мере приближения отъезда.
Ночью глаз сомкнуть не удастся, и в шестом часу утра я выйду на оцепеневший перрон своей конечной точки пути – города «Зеро», из которого очень трудно выбраться.
Все тот же степной запах, необитаемые утренние улицы и желтые шашечки такси.
– Сколько?
– Двести пятьдесят.
– Хорошо, только останови у ближайшего цветочного киоска.
Сонная продавщица долго упаковывала розы, потом тягуче-медленно отсчитывала сдачу. По дороге я, как всегда, больше автоматически, чтобы отвлечься, отмечал перемены в городе. А еще через несколько часов все также бессильно всматривался в фотографии на каменном памятнике и пахнущем свежей доской кладбищенском кресте в одной общей оградке. Я видел на них людей, очень схожих со мной, но старше и моложе. В одно утро наша последняя надежда скорчилась от удара под дых, и Алешка ушел из реанимационной палаты туда, где все мы будем когда-то. Вот и сейчас там лежат шесть купленных мною роз, пока еще живых. Пока.
Через неделю снова был нетрезвый северный поезд, жизнь пыталась брать свое. Потом я давился коньяком из фляжки в старом и красивом сургутском парке на речке Сайме. Стоя среди могучих сосен, вновь и вновь просил прощения за все у так непривычно рано темнеющего северного неба и слушал рокот ветра в кронах. Потом вздохнул полной грудью, выбросил навсегда бутылку и ушел в крепкие морозные туманы, где каждое утро бьет молотом по легким, а в небе появляются сразу три солнца.
Через год тайги, сумеречных звезд, белого полотнища ночей и жизни среди сибирских открытых душ я прибыл в Москву.
Кто я теперь? По одним лекалам и меркам – весьма успешный менеджер среднего звена. Без черной икры и золотых ложек, но ни в чем не знающий нужды. По другим – сложный человек в футляре, но почти никто меня таким не знает. Разве что те женщины, которые по какой-то причине были рядом, но потом они не выдерживали и уходили. Или собирал вещи я, оставаясь в одиночестве с пепелищем внутри и холодными ладонями. Очень быстро летит время. Успеть бы за ним, оставить хоть что-то, кроме старых пожелтевших фотографий и мелкой пыли в воспоминаниях.
Боковым зрением я замечаю движение какой-то темной фигуры сзади, но не оборачиваюсь. Официант приносит кофе со льдом и стакан воды. Вновь мигает окошко чата: теперь пустая неинтересная болтовня с типичным персонажем Никто из сетевого Ниоткуда: без внешности, голоса и внятного языка.
На плечо ложится чья-то ладонь. Обернувшись, я вижу бороду, очки и черный балахон схимы с красным вышитым параманом. Монах смотрит мне прямо в глаза, я приглашаю его за стол, и он, расплываясь в улыбке, присаживается рядом.
18 мая 2013 г. Agion Oros, Makedonia Thraki, Greece
– Симеон Сербос – это я, – схимник представляется, просит лист бумаги и выводит какие-то цифры и буквы.
Старец прекрасно говорит на русском, греческом и сербском. Возле нас возникает Филики с блокнотом и ручкой и вопросительно смотрит то на меня, то на монаха.
– Здравствуйте, патре Симеон, – произносит она по-гречески.
– Здравствуй, детка, принеси мне большой кофе с сахаром, – отвечает монах.
– Мне то же самое и стакан воды, – делаю заказ я.
Филики хохочет и хочет в своей светло-зеленой блузе легкой капустницей ускользнуть за барную стойку, но Симеон ее останавливает. «Деточка, дай мне еще портоколаду», – добавляет монах. Я знал, что так называют любую апельсиновую воду, чаще газированную. Патре Симеон умиротворенно вздыхает и несколько минут молча глядит куда-то в сторону моря. Потом снова смотрит мне в глаза и начинает рассказывать про то, что его настигла болезнь и стало сложно ходить. Он поднимает подрясник и показывает распухшие ноги.
– Я не знаю, что мне делать, друг. Завтра мы уезжаем с братьями ко мне на родину, в Сербию, в Рашку. Ты был в Сербии? Нет? Обязательно приезжай, ты увидишь много чудесного и удивительного. И вот, нам нужно проехать шестьсот километров, а самочувствие у меня не самое лучшее, а медицина здесь – это так дорого, у меня ведь очень мало денег с собой, их почти нет. Да и зачем они монаху.
– Вы никуда не спешите сейчас? – спрашиваю я. – Просто у меня есть хороший знакомый врач, есть деньги, и я с удовольствием вам помогу.
Монах смотрит на мой ноутбук и спрашивает: «А у тебя есть руско духовно поянье? Включи мне послушать, я так люблю когда поянье… поют». Недолго покопавшись в архивах и папках, я включил Симеону записи хора Сретенского монастыря. Монах взял наушники, закрыл глаза и замер слегка покачиваясь.
Тем временем я писал сообщение знакомому доктору. Через пару минут телефон дзынькнул ответным конвертиком, в котором был опросник. Так-так: возраст, ежедневные нагрузки, каков дневной отток жидкости плюс просит фотографию. Я прерываю прослушивание музыки, и быстро получив ответы, прошу поднять подрясник еще раз, щелкаю камерой. Доставлено. Теперь только ждать рецепта. Оглядевшись по сторонам, замечаю аптеку на противоположной стороне улицы: при необходимости – двадцать метров по прямой, и, глядишь, старцу полегчает до утра.