Страница 18 из 71
После огромной бригады в Софрино, больше похожей на конный племзавод, учебная часть в Орле была маленькой и уютной и напоминала спортивный лагерь в центре города. В народе ее называли «Чайка» – по названию магазинчика рядом, где с раннего утра под сенью каштанов начинали бузить алкаши со своими пестрыми подругами. Иногда дело доходило и до совсем уж пикантных сцен, и тогда из окон многоэтажного жилого корпуса, где курсанты размещались на самых верхних этажах, летели ободряющие возгласы. « Бои без правил, тотализатор!» – поблескивал золотым зубом командир учебной роты Юрченко. В свои двадцать семь лет он обладал какой-то степенной и вместе с тем искрометной усталостью от службы. Бронебойное чувство юмора в нем удобно соседствовало с фатализмом. И это было по-офицерски прекрасно. Его воспитательные работы были непохожи одна на другую и, самое главное, были понятны всем – от вчерашних университетских студентов до деревенских. В то лето в «Чайке» сплоховала служба тыла, и нас на завтрак, обед и ужин кормили перловкой под разным соусом: утром – просто перловка «без никто», днем – на первое перловый суп, на второе – перловка с волокнами мяса под слоем комбижира, и только вечером иногда бывала пшенка или рис.
– Служба тыла – вещь загадочная, – философствовал Юрченко. – Вот вы жуете свою вкусную, питательную, восхитительную перловку и даже не подозреваете, что у тыловиков существует таблица заменяемости калорий. Если следовать этому документу, то вместо одного куска масла вы вполне можете сожрать десять килограммов сена и будете сыты и счастливы. Так что на вашем месте я бы радовался и перловке, и говядине 1976 года выпуска, главное, не забывайте с утра спальное расположение проветривать, а то у офицеров роты, и я не исключение, глаза режет.
Чудесным было и то, что нас иногда отпускали в увольнения. Местных, естественно, чаще, что не могло не возмущать остальных.
– Что за ропот? – с неизменной улыбкой Пьеро восклицал капитан. – Увольнений хотите, но у меня есть что вам сказать. Вот представим, только представим, я отпустил вас в увольнение. Выходит солдат на улицу и тут видит… жеенщину, – всегда с придыханием и полушепотом говорил Юрченко. – Что ты смеешься, Еремин? Ты знаешь, что такое… жеенщина? Это не просто волосатое межножье, она пахнет духами и туманами, вот что такое… женщина. И вот вы ее увидели, и что дальше? Молчите? А я вам скажу что. Вы ж в нее залезете целиком, оставите снаружи только губы, чтобы курить, и где я вас, спрашивается, искать должен? Правильно. Именно поэтому увольнений на этой неделе не будет, и не пишите мне рапорты, не приму. Вот Седых у нас – почетный отец семейства, у него жена и семеро по лавкам. Детям без папки долго нельзя, когда у тебя второй-то народится уже? Через полгода? Ну вот еще и послужишь, а пока в субботу отпущу тебя к беременной супруге и дочке.
Два раза в неделю стрельбы. Скоро нас обещают на месяц отправить в полевой выход. Жить на воле, в палатках. Отвыкать от теплых казарм. А пока полторы сотни курсантов с автоматами и пулеметами постоянно ходят мимо местного пединститута, сворчивают и бредут к мосту через Оку. В институте девчата, сейчас лето, сессия: хохот, летящие походки и легкие платья. Здоровяк Еремин гогочет:
– Мне сейчас хоть кобылу раком поставь, пакет на голову и вперед, а то от спермотоксикоза, хоть из части не выходи. Сил нет на это центральное хранилище смотреть. Либо ты вон ту не стал бы, а Платон? – на ходу тычет меня локтем в бок Ерема.
Сам он курянин: малороссийски гакает, а сомнение, удивление или вопрос у него всегда начинаются со слова «либо». Внешность – медведь и есть медведь. Добродушный, юморной кандидат в мастера спорта по боксу в супертяжелом весе. В первую же неделю в учебке его отправили в наряд по столовой, где он с неизменной улыбкой едва уловимыми движениями отправил в глухой нокаут пару горячих кавказских парней, которым понравился его ремень. На вечерней поверке старшина вывел Ерему из строя, все почуяли недоброе и ждали объявления ареста с дальнейшей отправкой на городскую гауптвахту. Вместо этого громила прапорщик Аксюта вызвал у всех неуемную жажду к жизни и к службе:
– Курсант Еремин!
– Я!
– Объявляю благодарность за дачу пизды роте матобеспечения.
– Есть благодарность за дачу пизды! Служу России!
– Встать в строй.
– Есть!
До стрельбища пять километров – легкая прогулка. Рядом расположился завод строительных материалов. Чуть поодаль деревня Лужки. Наш «замок», сержант Аксенов, уже разменял год. По пути он нахваливает местную самогонку:
– В полевых ништяк, это вам, духам, занятия, а нам отдых в усадьбе. Кресло-качалку надо раздобыть, кто подоровется сделать, тому не служба – сахар с медом будет.
Но желающих не находится. Аксенов расстраивается: «Так я и думал, никакого уважения к старослужащим, что за молодежь пошла, – изображает он старушку.
На стрельбище все аккуратно: есть кирпичное здание с классами, КПП на въезде, аккуратно огороженное кирпичной разметкой место для палаточного городка и полевых кухонь. Стрельбы всегда проходят по неписаным жульническим правилам. Огневую подготовку контролирует всегда кто-то из штаба части. Сегодня это полковник Калабаев, заместитель командира учебного полка, человек – иерихонская труба. Один раз он обнаружил в учебной командно-щтабной машине спящего солдата, от возмущения таким отсутствием контроля он просто стоял и орал в небо, наводя ужас и оцепенение на окрестности. Офицеры прятались кто куда, главное – с глаз долой. Сегодня он будет наблюдать в бинокль с вышки. В каждом взводе есть два или три человека-отличника. Стрельба мне давалась хорошо. В первый раз я выпалил одиночными с непривычки все десять патронов «в молоко», но со второго раза установил результат – только «отлично». Возле пункта боепитания у старшины мы получаем патроны. Семь обычных, три трассера. Трассирующие заряжаем через один.