Страница 20 из 97
– И что это значит? – Барон недоверчиво сощурился.
– Я не договорил. Еще через неделю он увидел у себя во дворе молодого здорового пса, рыжего с белой отметиной на носу. Точно такой же масти был и мертвый щенок. Пса умертвили и вспороли ему брюхо, но ничего там не нашли… Третий кусок мой прапрадед клал в воду вместе с куском серебра, настаивал до полной луны и пил. Все знающие его нашли, что он поразительно поздоровел за несколько месяцев, и в свои семьдесят выглядел едва ли сорокалетним. Но когда Гийом пытался той же водой вылечить своего племянника, мальчишка умер на следующий же день…
– Значит, это не философский камень?
– Нет, это он. Мой прапрадед сумел определить точно – это панацея животной разновидности, обостряющая и обновляющая чувства и органы человека, но бессильная перед болезнью. Этот камень подобен тому, что находят в головах у жаб, только еще сильнее и могущественней. В Константинополе его держали в храме и поклонялись ему, как священному амулету.
– Но он не превращает свинец в золото, не так ли? Тогда зачем он вам, господин де Мерикур?
Жульен перевел на барона отстраненный взгляд, открыв было рот, но тут же снова стиснул зубы. Этот камень теперь принадлежал ему, только ему, целиком, со всеми своими тайнами и магическими свойствами! Это сокровище, на поиски которого сотни людей затрачивали жизнь, лежало у него в руках, легкое словно кусок пробки – Жульену даже показалось, что оно сейчас совсем утратит вес и вознесется в воздух как перышко. Он еще крепче прижал к себе шкатулку и упрямо выдвинул подбородок.
– Делайте со мной, что хотите – больше я ничего не скажу!
Барон медленно поднял руку и осторожно дотронулся до камня. Между его пальцами и гладкой поверхностью проскочила искра. Барон, вскрикнув, отдернул руку, и даже в тусклом свете факелов стало заметно, как резко он побледнел. Его тяжелое одутловатое лицо вдруг разом осунулось, под глазами и вдоль щек пролегли глубокие тени. Тяжело вздохнув, старый рыцарь медленно перекрестился и поднял голову.
– Да простит мне Господь, Всемилостивейший и Всеблагой… Воистину это дьявольское наваждение, и тот, кто презрев Божью волю, дерзнет связаться с ним, будет проклят во веки веков. Не зря же святая церковь учит остерегаться этих языческих подделок, ибо они создаются колдунами, продавшими души дьяволу. Христианин, связавшийся с ними, безусловно, гибнет, и его душе будет отказано в посмертном прощении. Видит Бог, я и сам чуть не поддался этому соблазну…
– Теперь вы запели, точно поп на воскресной проповеди, господин фон Зегельс! – язвительно поддел его Жульен. – А где же ваша немецкая храбрость? Неужели мой камень страшнее ваших черепов?
– Я сказал то, что думаю. Мои черепа никому не приносят вреда, а ваш камень – орудие людской погибели… Закройте шкатулку, господин де Мерикур, я не хочу его больше видеть.
Плечи барона поникли, он с явным трудом протянул руку в темноту и несколько раз дернул за невидимый шнурок. Наверху послышался еле уловимый стук деревянной колотушки. Через минуту платформа со скрежетом начала подниматься.
Больше никто не проронил ни слова.
Порциус Гиммель, доктор богословия, сидел у себя в комнате, которую сам он именовал библиотекой, внимательно вчитываясь в лежащую перед ним старинную немецкую рукопись. Делать это было нелегко – широкие поля были вдоль и поперек исчерканы многочисленными комментариями, отчасти наползающими и на сам текст. Вдобавок неизвестные редакторы снабдили оригинал многочисленными правками, из-за которых и вовсе нельзя было разобрать, что к чему. Наконец почтенный доктор сдался, отложил в сторону лупу и с силой надавил на уголки глаз. Проведя мысленную беседу со всеми, кто не умеет обращаться с книгами и не ценит наследия прошлого, он немного успокоился. В сущности, рукопись была бесполезна для его дела, а читал он ее только из любви к самому процессу чтения.
Немного подумав, Гиммель придвинул к себе испещренный пометками лист и с увлечением принялся вырисовывать на нем различные геометрические конфигурации.
Тихо стукнула дверь. Доктор скосил глаза на посетителя, не прерывая своего занятия.
– Я вам не мешаю? – спросила вошедшая Элиза, неслышно перемещаясь к столу и с любопытством глядя на мешанину знаков на листе.
– Нет, фрейлейн.
– Что это вы делаете?
– Всего лишь работу, ради которой меня нанял ваш отец и к которой я, sine dubio*, буду прикован ad vitam** – составляю родословную славного семейства Унгернов фон Зегельс.
– Когда вы так говорите, доктор Порциус, даже я начинаю сомневаться, что наше семейство настолько уж славное. А ведь это совсем не так!
Доктор не ответил.
– Нет, скажите, скажите мне, – настойчиво затеребила его девушка. – Неужели наш род может быть менее почитаем, чем род господина де Мерикура?
– О Мерикурах мне ничего неизвестно, – сухо заметил Гиммель.
Элиза недовольно надула губы. Однако когда почтенный доктор пребывал в таком настроении, приставать к нему было бесполезно – в этом дочери барона успели убедиться на собственном опыте – поэтому, понаблюдав, как бегает по бумаге гусиное перо, девушка быстро заскучала. Подавив зевок, она без особого любопытства огляделась по сторонам, прошлась вдоль полки с книгами, по большей части принадлежавшими самому доктору, привычно понюхала пучки сухих трав, висящие на перекладинах в углу. Потом, наткнувшись на окровавленные тряпки в тазу, брезгливо сморщила нос, подергала маленькие чашечки весов и томительно вздохнула.
Доктор покосился на нее и отложил перо в сторону.
– Ну, фрейлейн, что еще у вас за беда? – спросил он добродушно, смягчая тоном некоторую резкость слов.
Но в этот момент внимание Элизы привлек новый, незамеченный сразу предмет – нечто, стоявшее на низкой деревянной подставке около стола и закрытое куском темной материи. Голубые глаза девушки радостно вспыхнули.
– Ой, вы его все-таки сделали! Это он, правда ведь? Он? Наш святой Грааль?
Доктор мягко перехватил ее нетерпеливо протянутые руки, помедлил немного, поцеловал и отпустил.
– Я бы назвал это просто сосудом, моя госпожа, – сказал он, слегка растягивая по своему обыкновению слова. – На святой Грааль сие мало похоже, и будет еще меньше, когда я его закончу. Зато вы и ваша сестра сможете настаивать в нем серебряную воду.
– Нет, это Грааль, наш Грааль! – упрямо возразила девушка, норовя заглянуть под покрывало. – Я хочу на него посмотреть!
– Помилуйте, фрейлейн, не могу же я показать вам половину работы… Нет, нет, я не для того пожертвовал бронзовым треножником! Когда чаша сия или, если уж вам так угодно, Грааль, будет закончена, я сам преподнесу ее вам на бархатной подушке. А сейчас будьте умницей и идите к себе.
– Нет, я хочу…
– Терпение, моя госпожа, терпение. Patientia virtus est***, – доктор притворно нахмурился, подталкивая девушку к выходу. – Ну же, идите… Пусть ангелы реют над вашей постелью, охраняя ваш сон. Да, именно ангелы… Идите же!
Насупившаяся Элиза с неохотой взялась за дверную ручку, но, помедлив, вдруг улыбнулась и с любопытством взглянула на Гиммеля.
– А вы видели ангелов, доктор Порциус?
– С тех пор, как я в вашем замке, я вижу их каждый день, – заверил тот девушку, возвращая ей улыбку.
Элиза, очаровательно раскрасневшись, хихикнула и выскочила за дверь. Продолжая смеяться, она сбежала вниз по ступенькам, миновала узкий переход и оказалась в закрытой галерее, идущей вдоль южной стороны паласа. Здесь Элиза остановилась и с тихим вздохом прижалась лбом к холодным оконным переплетам. Перед ее затуманившимся взором нарисовался ангельский лик, постепенно приобретающий знакомые, уже ставшие дорогими черты: удлиненный овал, гладкие светлые волосы, ровно спускающиеся на лоб, четко очерченный рот с припухлой нижней губой. Девушка мечтательно улыбнулась, но вместе с тем ей почему-то хотелось плакать, а в груди разливалась томительная истома, от которой тело как будто таяло.