Страница 16 из 17
И все-таки Здесь и Сейчас, которое приносит нам и радость, и страх, приходит крайне редко – и даже не склонно являться по нашему вызову. Так уж оно все устроено: в жизни полным-полно пустого места. Мы на одну десятую живая оболочка, на девять – вода; вот так и жизнь на одну десятую Здесь и Сейчас, а на девять – урок истории. Потому что большую часть времени Здесь и Сейчас нет ни здесь, ни сейчас.
А что же делать, когда реальность – пустое пространство? Вы можете сами сделать так, чтобы хоть что-нибудь происходило, – и вообразить себе, со всеми возможными рисками, немного эрзац-событийности; вы можете пить и веселиться и не слушать, что там нашептывает трезвый разум. Или же, подобно Крикам, которые из водянистых своих трудов и дней всегда умели выцедить байку-другую, вы можете рассказывать истории.
То, что я стал учителем истории, напрямую связано с теми историями, которые мама мне рассказывала в детстве, когда я, подобно большинству детей, боялся темноты. Потому что, хоть она была и не из Криков, истории она умела рассказывать ничуть не хуже, и во всяком случае, о чем я тогда и понятия не имел – историко-архивные разыскания обнаружат данное обстоятельство много позже, – у нее были свои причины быть со сказками накоротке.
Мое первое знакомство с историей из первых, материнских уст было, таким образом, неотделимо от прочих ее, на сон грядущий, фантазий: как Альфред спалил коврижки [8], как Кнут приказывал волнам [9], как король Карл спрятался в дубе [10] – так, словно история была забавной выдумкой. И даже школьником, когда я столкнулся с историей как с предметом школярских штудий и вынашивал в душе семена будущего моего призвания, меня все так же влекла в ней сказочная аура, и я верил, может быть, подобно вам, что история – не больше чем миф. До той поры, пока две-три встречи со Здесь и Сейчас не придали моим изысканиям целенаправленный характер. Покуда Здесь и Сейчас, схватив меня за руку, влепив мне затрещину и велев оглядеться, посмотреть, в какой я оказался каше, поставило меня перед фактом: история не выдумка, она существует, и я – ее часть.
Так я нашел свою Тему. Так я начал вглядываться в историю – не только в зачитанную до дыр историю большого мира, но и, с особенным пылом, в историю моих фенлендских предков. Так я начал требовать от истории Объяснений. Только для того, чтобы прилежные эти разыскания принесли с собой еще больше тайн, и чудес, и удивительных полунамеков к тем загадкам, которые мучили меня в начале пути; только для того, чтобы сорок лет спустя прийти к выводу – несмотря на совершенную убежденность в пользе и воспитательной значимости избранной мною дисциплины, – что история есть байка. И разве я могу отрицать, что в итоге-то я искал в истории не золотой самородок, не золотое сечение, которое она откроет мне в конце концов, а саму Историю: Великое Сказание, которое заполнит всякий вакуум и рассеет страхи тьмы?
Дети мои, это ведь только животные живут в Здесь и Сейчас. Только природе неведома ни память, ни история. Но человек – позвольте предложить вам дефиницию, – человек есть животное-сказитель. Куда бы его ни несло, он хочет оставить за собой никак не хаос, не закрученный вихрем кильватерный след, не пустое пространство, а бакены и навигационные знаки. Вот ему и приходится сказывать сказки, ему приходится выдумывать их на ходу. Пока есть история про запас, все в порядке. Говорят, что даже и в свои последние моменты, в долгую, растянутую бесконечно секунду последнего смертельного полета – или перед тем, как утонуть, – он видит проносящуюся перед ним историю всей своей жизни.
И когда он сидит – времени больше, но страха не меньше, – а все вокруг идет ко дну, когда он сидит – спросите Льюиса, он вам расскажет, все только на благо детей – в ядерном бункере; или когда он просто сидит себе один-одинешенек, потому что женщину, которая тридцать лет была ему женой, а теперь не узнает его, и он ее не узнает, потому что эту женщину увезли и потому что школьники из его класса, его дети, которые когда-то – всякий раз напоминая о будущем – ходили к нему на уроки истории, а теперь они куда-то делись, он рассказывает, пусть даже самому себе, пусть даже слушателям, которых приходится специально для этого выдумать, он рассказывает историю.
Давайте я расскажу вам еще одну. Давайте я расскажу вам
9
О ВОЗВЫШЕНИИ ДОМА АТКИНСОНОВ
Некоторые говорят, что изначально они жили в Фенах. Но если так оно и было, то в незапамятные времена, устав от вечно мокрых башмаков и плоских горизонтов, они перебрались на норфолкские холмы и стали там простыми пастухами. И там, на норфолкских холмах (невысоких и более чем скромных, если сравнивать с другими холмами, но по фенлендским стандартам просто горные хребты), они обзавелись Идеями – чего у завязших по уши в грязи Криков почитай что и вовек не водилось.
Задолго до того, как Вермуйден прибыл в Фены и встретился с тупым упрямством местных жителей, пращур аткинсонов выносил, на блеющем своем склоне холма, идею сделаться бейлифом [11]; а его сын, урожденный бейлиф, выносил идею сделаться богатым фермером; а кто-то из четвертого, пятого, не то шестого колена богатых на идеи аткинсонов, как только началось огораживание и об устойчивой цене на шерсть пришлось забыть, продал большую часть овец, нанял пахарей и взялся сеять ячмень, каковой на богатой мелом почве норфолкских холмов обильно шел и в рост, и в колос, и который он по осени продавал солодовникам, чтобы те из него варили пиво.
Вот вам и еще одно различие между Аткинсонами и Криками. В то время как Крики взросли из воды, Аткинсоны взросли из пива.
Та земля, которую пахал Джозайя Аткинсон, была особенная земля, либо же сам он знал секрет-другой, но вскоре по округе пополз слух, что солод, выгнанный из его ячменя, не только сам по себе отменный, но какой-то не такой, волшебный, что ли.
Славный – и неизменно добродушный – вест-норфолкский деревенский люд с удовольствием пил свой эль и, не имея возможности сравнивать и выбирать, искренне принимал его уникальные вкусовые качества за норму: а что, разве эль другой бывает? Но пивовары из окрестных городов и городишек, люди сметливые и с явной склонностью уже тогда к маркетинговым исследованиям, выявили в ходе ряда разведывательных экспедиций местный эль, приняли его за образец породы и стали выяснять, откуда берется для этого эля солод. В свою очередь, местный солодовник, человек весьма простой, не смог удержаться, когда заезжие люди принялись хвалить его солод, и назвал источник ячменя. Вот так и вышло, что в лето 1751-е Джозайя Аткинсон, фермер из Уэксингема, Норфолк, и Джордж Джарвис, солодовник из Шевертона, заключили, по настоянию первого, но к вящей выгоде, как тогда казалось, последнего, соглашение о совместных расходах на покупку либо же наем фургонов, извозчиков и ломовых упряжек для доставки их совместного продукта к пивоварам Суоффхема и Тетфорда – и о разделе прибыли.
Джарвис и Аткинсон стали добрыми партнерами, и оба преуспели. Но Джозайя, который успел уже выносить еще одну идею, особо оговорил при заключении соглашения свое полное право посылать ячмень помимо Джарвиса в любое другое место, куда ему будет угодно. Аткинсоново чутье подсказало ему, что, ежели и не при его жизни, так при жизни его сына или внука, пивовары из торговых городов смекнут, как выгодно держать свои собственные солодовни, у себя же под рукой, и что Джарвис, который свято верит в их общие с Аткинсоном деловые связи с этими самыми пивоварами, на этом погорит.
Так он и сделал – вернее, не он, а его наследники. Когда за Атлантикой только-только прозвучали первые выстрелы того, что вы знаете под именем Американской войны за независимость, Уильям Аткинсон, сын Джозайи, начал отсылать ячмень напрямую к пивоварам. Сын старика Джорджа, Джон, сбитый с толку, негодующий, но бессильный что-либо изменить, был вынужден вернуться к местной торговлишке. Его солодовня понемногу приходила в упадок. В 1779 году с прямотой человека, который следует неумолимой логике вещей, не больше и не меньше, Уильям Аткинсон предложил солодовню выкупить. Джарвис, вконец запутавшийся, сломленный человек, согласился. И с этого дня Джарвисы служили у Аткинсонов управляющими на солодовне.
8
Здесь и далее речь идет об исторических или псевдоисторических анекдотах из отечественной традиции, известных в Англии буквально каждому школьнику. Альфред, англосаксонский правитель (коронован в 871 г.), создатель обширного королевства в южной части Англии. По преданию, в один из не лучших периодов своего царствования, спасаясь после поражения бегством, попросил приюта у бедной вдовы, которая как раз пекла в печи коврижки. Поскольку король был переодет для пущей безопасности в простое платье, та его, естественно, не узнала, но согласилась пустить на ночлег, если он, пока она будет заниматься другими делами, покараулит ее коврижки. Альфред, то ли отвлеченный известием о победе в очередном сражении, то ли просто утомленный после нескольких трудных дней и ночей, забывает коврижки в печи, и те, конечно же, сгорают. Вдова, вернувшись со двора, принимается охаживать его чем ни попадя. Альфред раскрывает инкогнито, но не карает испуганную до полусмерти женщину, а объясняет ей, что для него нелады в государстве не менее важны, чем для нее – сгоревший ужин. Он обещает ей компенсировать изведенные продукты, а сам отправляется громить врагов – кстати, небезуспешно.
9
Кнут, датский король времен оккупации северо-восточной части Англии данами (царствовал с 1016 г.). Устав от лести придворных, велел установить трон на берегу моря во время прилива, лицом к волнам, поставил перед собой самых отъявленных льстецов и спросил у них: если он сейчас прикажет волнам идти вспять, Станут ли те ему повиноваться? Льстецы принялись в очередной раз превозносить его всемогущество. Тогда Кнут поднял руку и действительно приказал волнам идти вспять, чего те, понятное дело, к сведению не приняли. Он еще раз спросил у придворных, станут ли волны повиноваться его приказам. Те были смущены, но ответили тем не менее утвердительно. Кнут выждал некоторое время, а потом, когда волны (а приливы в Англии – вещь небезопасная) уже докатывались до ног придворных, снова поднял руку и велел волнам идти вспять. Вместо этого очередная волна захлестнула и трон, и самого короля. После того как все благополучно добрались до берега, мокрый король объяснил вымокшим до нитки придворным разницу между лестью и уважением к правящей особе. Существует также и другая интерпретация сюжета, по которой Кнут предстает одержимым манией величия – и смысл сцены с волнами, естественно, радикально меняется.
10
После казни в 1649 году короля Карла I роялисты провозгласили королем принца Чарльза, под именем Карла II – хотя реальная власть в это время находилась в руках Кромвеля. Эпизод с дубом произошел после очередного сражения, в котором роялистами командовал сам признанный едва половиной населения король, а «круглоголовыми» – Вустер. Роялисты потерпели поражение, и Карл был вынужден скрыться в дубовом лесу, где он и спрятался в густых ветвях старого дуба. Солдаты Кромвеля обыскали весь лес, прошли под «королевским» дубом, но Карла не заметили. После реставрации в 1660 году английской монархии Карл II становится «настоящим» королем и провозглашает в знак чудесного своего спасения дуб одним из символов английской короны. В настоящее время данный символ сохранился в основном в традиционных названиях пабов типа «Royal Oak» – «Королевский дуб».
11
Мелкий королевский чиновник, наделенный на местном уровне административном и судебной властью.