Страница 86 из 125
— Н-н-у-у, — разочарованно протянул фотограф, — никакого тебе любовного гнездышка. Это не женщина сделала.
Ван дер Валк ничего не ответил.
— Сделайте мне один из этих снимков…
— Наверху ничего?
— Нет. Все чисто и прибрано. Как там дела у парней с пуховками?
— Много отпечатков. Женские — полагаю, что уборщицы; пальцы, которые чистят картошку. Мужские — вероятно, его. Никаких таинственных незнакомцев пока что… Можно его забрать, инспектор?
— Ловко, — сказал доктор с восхищением. — Немножко многовато крови, на наш деликатный вкус, но ловко! Может, просто очень удачный удар, но чертовски хорошо. В левый желудочек, снизу. С очень близкого расстояния, вот так. — Он с увлечением продемонстрировал на фотографе. У него были широкие, крепкие и поразительно чистые ногти; в его опытной руке даже пилочка для ногтей казалась грозной. — Умер от этого, вне всяких сомнений. Заключение завтра.
— Сложите в одно место все, что есть в его карманах, перед тем как заберете его.
Техническая бригада работала быстро. Они измеряли расстояния, высоту, углы; цифры записывались под монотонное бормотание. Им не за что зацепиться; все было слишком аккуратным, слишком прибранным, слишком новым. Никаких удобных пятен или мазков, ничего уроненного, сломанного, позабытого. Кто-то, может быть, мужчина, а может — могла это быть женщина? — посидел, выпил бокал шампанского на досуге, заколол ножом своего собеседника и спокойно ушел, не оставив следов. Если только не считать автомобиля, — был ли это умышленный след?
— Вы, — сказал он молодому Фогелю, который с таким же успехом мог заняться и чем-нибудь полезным, — распорядитесь насчет машины; они уже закончили с ней?
— Да, инспектор.
— Так пусть ее оттащат назад, чтобы завтра ребята из технической бригады занялись ею как следует. Ясно?
— Ясно, инспектор. Газетчики хотят вас видеть.
— Ладно, я займусь ими.
Он оглядел комнату. Они закончили, никто не побеспокоился прибрать. Перегоревшие лампочки все еще валялись на ковре, мебель перевернута; все покрыто вроде бы гипсовой пылью, обнаруживающей неожиданные следы и пятна. Комната выглядела так, будто ее бомбили; именно такими видел он комнаты, покинутые и печальные, припудренные пылью, тогда, когда уже замолкал вой сирен. Санитарная машина с трупом исчезла; врач давно ушел. Он поежился, было холодно.
Завидев его, репортеры воспрянули духом; они уже стали было терять терпение. Последовал взрыв вульгарных шуток и ребяческих реплик. Ван дер Валка знали; обычно с ним было занятно.
— Рассказывайте, инспектор; ну, будьте же славным парнем. Давайте нам всю грязь!
— У меня для вас немного, ребята. Можете изобретать все, что душе угодно.
— Кто этот старикан?
— Не имеем ни малейшего представления. Похоже, что он здесь жил.
— Ну и некомпетентна же эта полиция! Давайте, давайте, ван дер Валк, вы ведь можете и получше себя проявить!
— Можете получить фотографии. Машину видели?
— Видели, — счастливыми голосами.
— Ладно. Это — мужчина, и его ударили ножом. Все. Может быть, завтра мы узнаем, кто он и чем занимался.
— Он знал, кто его убил? Мужчина или женщина? Была ли драка? Грабеж? Да не скупитесь же!
— Никакого грабежа. Мог быть мужчина, могла быть и женщина. Во всяком случае, он знал кто. Никакой борьбы. И это до завтра все. — Последовали разочарованные стоны. — Бросьте, — усмехнулся он. — Вы получили великолепный красочный мазок. Когда в вашем распоряжении будут факты, вы разочаруетесь. Факты — вещь скучная. Читателям они, во всяком случае, не нужны; им подавай догадки, сплетни и, если возможно, секс. Да и вообще это все, на что способна ваша братия.
— Никакого секса?
— Нет. И сплетен тоже.
— Ну, уж грязь-то какая-нибудь наверняка есть. Неужели не было оргии?
— Увы! Не было.
— А как насчет шампанского?
— Можете получить шампанское. Если вы сумеете превратить наполовину пустую бутылку «Мумма» в оргию, то вы заслуживаете тех читателей, которых имеете. До завтра у меня на работе, детки.
С этим они ушли. « Полиция теряется в догадках. Таинственный труп не опознан. Чьим был второй бокал?» Он сам мог написать за них всю эту халтуру.
Фогель появился снова, горя желанием быть полезным.
Ван дер Валк подавил раздражение.
— Могу я что-нибудь сделать, инспектор?
— Да. Отправляйтесь домой и спокойно все обдумайте. Когда совершенно успокоитесь, запишите все, что произвело на вас впечатление. Любое, что заметили, или чего не понимаете. Никаких теорий, только факты. Материальные предметы. Это — ценно; утром вы мне это отдадите. — Лицо юноши выражало сомнение; он не был уверен, что должен принять это всерьез. — Вам известно классическое определение поэзии?
— Нет, — совершенно растерянно.
— Эмоции, которые вспоминают в спокойном состоянии духа. Вы уже получили свои эмоции, теперь идите и припомните их.
Минхер Фогель удалился, несколько неудовлетворенный своим первым убийством. Если бы ему было известно, что сказал бригадир на Бетховенстраат раньше в этот вечер, он безусловно согласился бы с ним.
Ван дер Валк тоже не был удовлетворен. Он совершенно ничего не знал. Но теперь он, по крайней мере, остался один: он вздохнул с облегчением. Как он ненавидел болтунов, топчущих следы, лишенных уважения, лишенных воображения, лишенных веры. Кто хуже — полиция или пресса? Он с большим удовольствием зажег, наконец, сигарету, отогнал от себя эти мысли пожатием плеч и снова потащился туда, назад, вверх по лестнице.
Дом был маленьким, но комнаты большие. Выстроенное лет сто тому назад жилище богача, которому не был нужен большой городской дом. Только три спальни, одна совсем маленькая, но при каждой — туалетная комната и ванна. Старые печи еще оставались, но было установлено центральное отопление, и все было модернизировано.
Был здесь и чердачный этаж — помещение для слуг; пустое, немеблированное. В большой комнате стояла двуспальная кровать; она была застелена, но не видно, чтобы ею пользовались.
Вторая спальня — на одного. Здесь, очевидно, спал этот мужчина, но и здесь было не больше признаков жизни, чем внизу. Обстановка скудная, только самое необходимое. Все очень аккуратно. В туалетной — четыре костюма: простые, хорошего качества; три пары уличных ботинок, кожаные шлепанцы. Макинтош, темное пальто, шелковый халат. Белье, рубашки, шерстяные вещи — все того же образца. Все хорошего качества, дорогое, в хорошем состоянии. Безличные галстуки и носки, гладкий бежевый шарф из верблюжьей шерсти, кашемировый пуловер. Спокойная городская одежда, одежда делового человека. Все куплено или сшито здесь, в Амстердаме. Никакой одежды для пригорода; ни штанов для игры в гольф, ни запыленных курток, ни плотных свитеров. Ничего, в чем можно чувствовать себя небрежно и уютно, ничего старого и любимого.
Спальня смутила его еще больше. Почему в ней не было никаких личных принадлежностей? Где были вещи, которыми окружает себя каждый человек? Уродливые и нелепые вещи, поломанные или привычные? Была полка с детективными романами карманного формата, головная щетка из слоновой кости. Фотографий не было, но была одна картина: старомодная, в спокойных тонах, академичная. Хорошо написана, довольно приятная. Буковый лес — солнечная просека и заросли колокольчиков. Сентиментальная, спокойная, миленькая картина.
В ванной была английская опасная бритва, дорогое мыло, лосьон «Рокас» и пара миниатюрных ножниц. С ума можно сойти! Почему все это было таким дьявольски скрытным и увертливым?!
В третьей комнате — прибитый к полу ковер и шторы, другой меблировки не было. Ни малейшего намека на присутствие женщины, нигде. Он заглянул в большой бельевой шкаф на лестничной площадке. Простыни, шерстяные одеяла, полотенца, добротные, но не самого лучшего качества. И тоже — все почти новое. Он отправился вниз, покачивая головой.
Кухня была не лучше. Ясно, что здесь жил человек, если только можно назвать это жизнью, но так же ясно, что он жил здесь один. В холодильнике небольшой запас простой, скромной еды; в погребе не включенная сейчас установка центрального отопления. Еще три-четыре бутылки шампанского. Почти никакого фарфора или стекла. Несколько обычных кухонных принадлежностей, металлических или пластмассовых, шкафчик с порошками и пастами для уборки и чистки. Всюду чистота и порядок. Но никакого намека на индивидуальность. С таким же успехом это могла быть театральная декорация. Полностью обескураженный ван дер Валк поплелся обратно в гостиную. Ни бюро, ни бумаг в каких-нибудь выдвижных ящиках. Почти нет книг. Единственной вещью, которая выглядела так, будто она принадлежала реальному лицу, был этот Брейтнер.