Планзейгер. Хроника Знаменска

Следующим маневром была депортация южан из города, что желтой прессой было немедленно раздуто до вселенских масштабов. Тут же последовало осуждение данного шага представителями Евросоюза, а железобетонная Америка своим решением аннулировала выселение, как противоречащее мировым стандартам, и потребовала выдачи Мортимера органам правосудия США.

Он, конечно, не поехал, так дело и заглохло.

Разумеется, в вопросе с южанами Мортимер мог бы действовать другими методами, более для себя привычными, когда человек со вздыбленными от ужаса волосами сам отдаёт награбленное, а затем с лошадиным топотом удирает. Этого делать было нельзя, всё должно было происходить в рамках закона. Депортация малость отступала от закона, южане сняли жилье и интенсивно осваивали местные рынки, заваливая город турецкими помидорами. Никаких правил они не нарушали, а то, что помидоры эти даже под густой белорусской сметаной оставались травой, не их вина. (Поэтому жители покупали только то, что произрастало в Волшебном лесу — свежее, сочное, неимоверно вкусное и очень дешевое).

Но торгаши были позавчерашним днем, ненужным спесивым балластом, городу требовались молодые гении, а они-то как раз были на подходе — те самые молодые ученые, которые слушали Мортимера на конференции в Праге.

Их было немного, человек пять со всего света, попавших в Прагу совершенно случайно, так как никакая это была не конференция, а сами знаете что, но лиха беда начало.

И их нужно было где-то на первых порах расселить. Затем расселить следующих, потом следующих, а Планзейгер между тем со страшной скоростью будет возводить очередные дома-дворцы, только успевай договариваться о новых землях. Короче, ужас что намечалось…

У Леры была ладанка, и младший Иеремия засыпал в нее содержимое кулечка и спрятал в укромное место на чердаке. Содержимое выглядело неаппетитно и пахло соответствующе, то-то Черемушкина, который носил пакетик в заднем кармане, порой доставала мимолётная вонь. И он думал, что у впереди идущего случился нежданчик. Если же он был один, то пенять оставалось на самого себя. Через пару часов содержимое ладанки должно было преобразиться: стать жёлтым и рассыпчатым, как песок в пустыне, и обрести благовоние.

Дергунов на втором этаже особняка только ночевал, вечера же проводил с Черемушкиным и Лерой, а то заруливал к Брызгаловым, у которых можно было узнать много интересного о прошлом Объекта. Точнее, можно было бы, если бы захотели рассказать, но они всё больше торчали во Всемирной Паутине, благо у каждого было по компьютеру, и до разговоров были неохочи. Младший как-то начал рассказывать про секретный порошок, но на втором уже предложении замялся, потерял к разговору интерес и ушёл с ушами в Интернет, который запросто заменял Большой Мир.

— Что, Лёшенька, в Москву не тянет? — однажды спросила Лера.

Он подумал и признался, что тут интереснее и голова не болит. А там частенько болела, воздух, наверное, плохой, да и злоупотребления всякие.

— Пивко? — уточнила она.

— И пивко тоже, — ответил он как тот батюшка.

Находиться с ней, умной рыжеволосой красавицей, в одном доме было большим испытанием. Недаром раньше ещё, в гостях у Небироса они схлестнулись с Васькой именно из-за неё, из-за Леры. Распетушились, городили чушь, то-то ей, поди, странно было на них смотреть. И Небирос, железный человек, тоже на неё положил глаз. Но тут не иначе вмешался Мортимер, другого объяснения нету. Небирос отпочковался.

А взять миллиардера Тарнеголета. Вроде уже старец, хотя и еврей, из которых активность так и прёт, но старец же. Прилепили его к Лере, она его повозила по магазинам, а в конце рабочего дня отвезла в гостиницу по уши в неё влюбленного.

Может, лучше было бы остаться в лечебнице и терпеливо ждать нужного часа?..

Вечером Иеремия младший с таинственным видом подошел к Лере и прошептал: «Пора». После чего повел на чердак.

Выудил из тайного, самого темного угла завернутую в красивую тряпочку ладанку, открыл её, понюхал, поворошил порошок пальцем и удовлетворенно сказал: «Готово. Теперь нужен кагор, только чтобы освященный».

— Найдется, — ответила Лера. — Из Храма Христа Спасителя.

— Тащи, — сказал мальчик. — Вот бы где побывать-то.

— О чем вопрос? Пятнадцать минут езды до Ленинского Проспекта, да до Кропоткинской двадцать, а там до Храма рукой подать.

— Я невыездной, Лерочка, — вздохнул Иеремия. — И чашку с ложкой прихвати…

Отсыпав в принесённую чашку половину содержимого ладанки, он призадумался.

Они сидели на каких-то ящиках, которых на каждом чердаке всегда завались.

— Как тебя звали в детстве? — спросила Лера.

Он бросил на неё косой взгляд.

— Можно я тебя буду называть Рэмом?

— Хоть горшком назови, — буркнул он и почесал вихрастый затылок.

— О чем задумался, Рэм? — весело спросила она. — Может, я помогу?

— Да вот думаю — хватит ли, — ответил он. — А вдруг мало? Никаких инструкций нет — всё на пальцах. Может, это начинает действовать при достижении какой-то критической массы, а может, можно добавлять — дискретно, то есть.

— Если сомневаешься, сыпь всё, — предложила Лера, отметив про себя, что мальчик не так прост.

— Экая ты хитрая, — сказал Иеремия. — Чтобы всё тебе одной. Может, кому-то ещё позарез нужно.

— Что это за штука такая? — спросила Лера.

— Я думал, Василий тебе говорил, — произнес Иеремия. — Этот порошок — эманация Серафимов. Что такое эманация знаешь?

— Догадываюсь, — туманно ответила Лера, пожимая плечами.

— Цитирую энциклопедию, — сказал Иеремия. — Эманация — это истечение чего-либо откуда-либо, появление чего-либо в результате выделения из чего-либо более сложного; то, что возникло, появилось в результате такого истечения.

— Ты хочешь сказать, что на Объекте побывали Серафимы? — спросила Лера.

— Объект — их создание, — сказал Иеремия.

— Тогда где они?

Глава 2. Гомункулус

— Скорее всего, Объект выпал из их измерения и угодил точнёхонько под Знаменку, — ответил Иеремия. — Не спрашивай как — я в физике не силен.

— У нас есть физик, — промолвила Лера. — Его фамилия Мусатов. Расскажи ему об этом.

— Атеисту-то? — снисходительно произнёс Иеремия. — Засмеёт, заплюёт, лягнёт так, что дым из ушей повалит. Они, эти атеисты, дальше своего носа не видят.

— Атеисты бывают разные, — возразила Лера. — Мусатов, между прочим, вычислил, что под Знаменкой невесть откуда появился Объект. Между прочим, вернулся из Женевы в Москву, чтобы предупредить. Вот тебе и атеист.

— Ну, я не знаю, — неохотно пробормотал Иеремия. — Это всего лишь предположения.

— Так ты меня хочешь предположениями напоить? — с хитрецой спросила Лера, понимая, что на этот раз раскрутить Иеремию не удастся. — А вдруг отрава?

— Эх, ладно, — сказал Иеремия и выбухал в чашку остатки порошка, после чего добавил почти до краёв кагору и осторожно размешал серебряной ложкой. — Чур, я первый попробую, только ведь не впрок будет.

— Почему не впрок? — удивилась Лера. — Тебе не впрок, а мне впрок?

Иеремия отпил пару глотков и облизнулся. Глазки у него заблестели, щёчки зарумянились. Протянул ей чашку, дружески улыбнулся.

«Что я делаю?» — подумала Лера и медленно выцедила всю жидкость. Было вкусно, в голове зашумело, потом вдруг громкий щелчок, точно выключили рубильник, и она потеряла сознание.

Очнулась она уже в своей комнате, в своей кровати. В голове по-прежнему шумело, а глаза видели какие-то расплывчатые пятна.

Над нею склонилось одно из темных пятен, потом голос Василия произнёс:

— Чтоб мне лопнуть — смотрит. Ну, мать, напугала.

— Какая же я мать? — слабо возразила Лера. — Я девочка.

— Прости, — сказал он, поцеловал в щёчку, убрал со лба щекочущие волосы. — Как себя чувствуешь?

— Перед глазами плывёт, — ответила она. — Наверное, Рэм с дозировкой переборщил.

— Много не мало, — рассудительно произнёс Иеремия, который находился где-то сбоку. — Если сразу не окочурилась, значит выживешь.