Страница 2 из 42
Пока старикам помогают дети и внуки. С распадом семейных структур эта социальная система разрушается. Дети едут в города. Старики остаются брошенными в своих деревнях. К сожалению, сказанное во многом справедливо и для России, где положение одиноких пожилых людей тоже крайне тяжело.
Особенно сложно положение состарившихся женщин – тем более, что их численность гораздо выше. На каждого мужчину, достигшего восьмидесяти лет, по статистике, приходятся две женшины того же возраста. Они вынуждены до конца жизни кормиться со своих огородов и подсобных участков, а то и просить подаяние, раз нет никакой надежды на нормальную пенсию.
Возможно, со временем в обществе придется вводить обязательную социальную повинность для ухода за пожилыми людьми, и к этому придется привыкнуть, как в минувшем веке привыкли к всеобщей воинской службе. Возможно, прогнозируют немецкие социологи, придется насаждать патриархальную семью нового типа, расселяя одиноких пожилых людей не в отдельных домах для престарелых, а по соседству с молодыми семьями. Молодежь будет присматривать за стариками, а те – за подрастающими детьми. Подобные «мнимопатриархальные» соседские семьи будут избавлены от назойливого диктата старших, почти неизбежного в кровнородственных семьях.
Сказанное о демографических процессах не относится к странам Африки, лежащим к югу от Сахары. У них – особый путь. Здесь рождаемость падает медленно, зато стремительно растет смертность от СПИДа. Происходящее здесь начинает напоминать эпидемию Черной смерти в Европе в середине XIV века (см. «Знание – сила», 2002, № 6).
Если продолжительность жизни увеличится до 150 лет, то как будут жить люди в возрасте от ста до ста пятидесяти лет? Будут ли они все так же forever yong?
Заметнее всего старится западное общество. Это вызвано еще и тем, что в последние полвека в Европе царил мир, а ведь массовая гибель мужчин в возрасте от 20 до 40 лет в годы очередной крупной войны являлась одним из важных факторов, определявших облик «демографической пирамиды».
На протяжении тысячелетий распорядок человеческой жизни был ориентирован на то, что люди «живут быстро и умирают молодыми». По существу, лишь в середине XX века общество стало привыкать к тому, что в пятьдесят лет человек переживает «вторую молодость». Сейчас это кажется естественной нормой и связано, в частности, с тем, что объем знаний, требуемых во многих сферах деятельности, расширился настолько, что люди вынуждены учиться до 30 – 35 лет, набираться опыта до 45 лет и лишь к этому времени они становятся настоящими профессионалами. Пик социальной активности человека сместился, и одновременно наблюдается повторный пик эмоциональной, душевной активности. Кроме того, к 45-50 годам единственный, как правило, ребенок отделяется от семьи.
Но вот вопрос: если продолжительность жизни увеличится до 150 лет, – именно этот показатель, по мнению ряда ученых, является биологически предельным для человека, – то как будут жить люди в возрасте от ста до ста пятидесяти лет? Будут ли они все также forever yong? Или и им островки вечной молодости покажутся тягостными? Не будут ли эти люди, смешные собственным праправнукам, так же мучиться от недоступности смерти, как герои Дж.Свифта – струльдбруги, которые со временем перестали даже разговаривать с окружающими их людьми, поскольку язык постоянно меняется и люди, «родившиеся в одном столетии, с трудом понимают язык людей, родившихся в другом».
Остается надеяться разве что на биотехнологов, которые, может быть, не только победят раннюю смерть, но и вернут стариков к деятельной жизни.
Сказанное начинает казаться сном. Сто пятьдесят лет… Островки вечной молодости… Ночной разговор прихотливо переливается от одного вопроса к другому, как ручеек, перетекающий по камешкам. «А знаете, что мне понравилось больше всего в Штатах? – противоположное сомкнулось; в этом темном, свежем саду трудно было долго испытывать неприязнь к гордой державе. – Мобильность американцев! Им ничего не стоит в пятницу уволиться из фирмы в Майами, а в субботу переселиться в Чикаго. Представьте себе, что вы завтра переедете на постоянное место жительства из Москвы в Белгород, из Ленинграда в Иркутск. Странно? А они всякий раз начинают жизнь с начала! В любое время, в любом возрасте! Без страхов и колебаний. Ведь все обязательно будет all right. Жизнь продолжается. Жизнь – это путешествие, это путь».
Ал. Бухбиндер
Сражаться или спариваться – вот в чем вопрос!
«Дефолт» – или поведение по умолчанию – это то, что будет делать компьютер, если не получит какую- либо иную команду. Оказывается, для мышей таким «дефолтным» социальным поведением является спаривание. Если не поступает иной команды, самцы мыши готовы спариваться с кем угодно – с самкой, с другим самцом и даже с самцом-кастратом, в точном соответствии с призывом: «Make love, not war». Для того чтобы они начали сражаться с другими самцами, им нужен приказ.
Выяснено это в недавнем эксперименте гарвардского нейробиолога Кэтрин Дюлак. Она показала, что самцы мышей «по натуре» созданы для любви. Нужен сильный приказ: «Сражаться!», чтобы пересилить их естественное стремление спариваться. Этот приказ подают им другие самцы. Он передается с помощью специальных пахучих веществ, именуемых феромонами. Феромоны воспринимаются неким белком, расположенным в носовой полости самца. Этот белок кодируется определенным геном. Так что в конечном счете выбор между двумя принципиально разными, прямо противоположными типами поведения мыши определяется одним- единственным геном.
Мыши имеют две обонятельные системы. Главная предназначена для распознавания всевозможных запахов, приходящих по воздуху от чужеродных предметов и существ. Молекулы этих запаховых веществ соединяются с рецепторами эпителиальных нервных клеток в носу мыши.
Вторая система состоит из каких- то четырехсот нервных клеток, образующих так называемый во мероназальный орган (ВНО). Эти клетки предназначены для восприятия одного-единственного вида запахов, своего рода «пахучих личных удостоверений» других мышей. Сигналы из клеток ВНО передаются не в обонятельный центр, а в особую часть мозга – гипоталамус, где находятся центры, связанные с такими фундаментальными видами поведения животного, как размножение, защита и нападение, питание.
В биологии давно уже было подмечено, что два важнейших вида поведения – спаривание и агрессия – идут рука об руку и имеют много общего в своей природе, проявлении и, по-видимому, причинах.
Опыты Дюлак проливают свет на биологическую суть этой близости. Оказывается, у мышей оба эти типа поведения управляются одной и той же системой ВНО.
Один и тот же орган в мозгу запрограммирован природой подавать сигнал «сражаться» при поступлении запаха чужого самца и сигнал «спариваться» при поступлении запаха самки. При этом второй сигнал первичнее и действует даже в случае отсутствия запаха вообще.
Можно думать, что эволюция воспользовалась уже готовой программой спаривания и лишь несколько «преобразовала» ее, добавив к ней другую «команду» и некоторые другие видоизменения. Эта первичность программы спаривания и соответствующая половая «всеядность» мышиных самцов свидетельствуют о том, что для эволюции «любовь» важнее «войны». Во всяком случае, для эволюции мышей. (В конце концов, мыши ведь не атакуют других самцов, если росли с ними в одной клетке и «привыкли» к их запаху.)
Не то у людей. Хотя недавние эксперименты с человеческими запахами и половым влечением женщин и указывают на некоторую остаточную роль феромонов в жизни людей, эта роль не идет ни в какое сравнение со значением феромонов в мире животных и насекомых. Поэтому не приходится рассчитывать, что, удалив какой-то белок из людских носов, мы тотчас превратим мир в обитель всеобщей любви и всеобщего мира. Этого не будет, потому что на каком-то этапе эволюции род человеческий «разошелся с мышами» и вырвался из-под абсолютной власти феромонов. Люди стали агрессивны даже в отсутствии какого бы то ни было указующего запаха.