Страница 39 из 42
Письмо Глеба Боткина, бывшего дипломата, проживавшего в США, было перепечатано многими американскими газетами; появилось оно в извлечениях и в популярной «New York Evening Pbst» 29 октября 1928 года.
7 декабря 1928 года росс и иски й финансовый агент (атташе) в США С.А. Угет (после отставки посла он исполнял также обязанности поверенного в делах в 1922-1933 и оказался последним дипломатом небольшевистской России, признаваемым зарубежным правительством), пересылая М.Н. Гирсу копию «гнусного письма» Боткина, писал (здесь и далее при цитировании документов соблюдаются особенности орфографии подлинника):
«Мерзость его поступка только усиливается тем обстоятельством, что, по моем возвращении из Европы, он был у меня, и я привел ему исчерпывающие данные, доказывающие, что никакого, сколько-нибудь значительного, имущества за границей у покойного Государя не было и не могло быть. Насколько мне известно, лишь у Мендельсонов в Берлине остались небольшие вклады русскими процентными бумагами, сделанные Государыней на имя каждого из ее детей. Если не ошибаюсь, нарицательная сумма каждого из вкладов составляла 250.000 рублей». Угет, полагая, что письмо Боткина «содержит в себе все элементы для привлечения его к законной ответственности», считал, однако, что «не приличествовало бы достоинству Великой Княгини обращать внимание на подобный пасквиль».
В то же время Угет писал, что «положить предел «легенде» о заграничных суммах Царя… является моральным долгом каждого, который осведомлен в несправедливости подобных слухов». Со своей стороны Угет информировал Гирса, что по поводу возможных царских вкладов в США прислал телеграфный запрос П.Н. Милюков, первый министр иностранных дел Временного правительства; тогдашний посол Ю.П. Бахметев «ответил решительным утверждением, что никаких фондов через него Государем в американские предприятия не помешалось и что вообще никаких Его средств в С.Ш.А. не имеется».
«Враги и сторонники покойного Царя, – писал Угет, который отнюдь не был монархистом, – сходятся на одном, что Он был большой патриот, жизнью Своей запечатлевший преданность Родине. Поэтому, следует положить предел всем злонамеренным и безответственным толкам, возникшим в свое время в порядке революционной пропаганды, что якобы Он хранил крупные средства за границей. В то время, когда Россия лихорадочно искала всевозможных источников получения иностранной валюты, недобросовестно предполагать, что ее Верховный Плава держал, для верного обеспечения, Свои деньги за границей, а не обращал их во внутренние Военные Займы или на иные нужды войны. Временное Правительство, немедленно по переходе к нему власти, проверило эти слухи и, насколько я знаю, признало их вымышленными.
Российского Правительства пока не имеется, поэтому официального удостоверения истины в настоящее время ожидать нельзя. Но в изгнании имеется достаточное число высших чинов ведомств Императорского Двора. Иностранных Дел и Финансов для того, чтобы перед беспристрастной соответствующей Комиссией дать авторитетные показания о ложности подобных толков. Не сомневаюсь, что представители Временного Правительства с полной готовностью поделятся всем тем, что, по прежнему высокому положению, им известно по этому делу. Ведь поднимаемый мною вопрос отнюдь не носит признаков монархических или демократических тенденций, а просто является нравственной обязанностью для каждого государственного или обшественного деятеля установить правду, раз обвинения взводятся на Главу страны, которая не может более возвысить своего голоса».
Указывая на статью «Легенда о капиталах Имп. Николая И», опубликованную в парижских «Последних Новостях» 6 ноября 1928 года, Угет подчеркивал: «…Надо, чтобы эта «легенда» была разрушена не при помощи репортерской заметки, а путем авторитетного расследования компетентным органом, результаты изысканий коего подлежали бы опубликованию в иностранной и зарубежной печати».
Гире предпринял энергичные шаги для производства расследования, благо что почти все компетентные лица были «под рукой». Он обратился с письмами к последним министрам финансов царской России, графу В.Н. Коковцову и П.Л. Барку. Коковцов посоветовал привлечь также служивших по Министерству Двора графа М.Е. Нирода и князя С.В. Гагарина, проживавших в то время в русском доме княгини Мещерской, бывшего директора Кредитной канцелярии Л.Ф. Давыдова, а также кого-либо из состава Временного правительства, упомянув живших в Париже бывших министров иностранных дел М.И. Терешенко и П.Н. Милюкова, военного министра А.И. Гучкова и А.Ф. Керенского, принимавшего «наиболее энергичные меры к розысканию всяких документов, изобличавших покойного [осударя». и кончившего «торжественным заявлением о том, «что Царь и Царица невиновны в взводимых на них обвинениях». «Я не знаю, конечно, – писал Коковцов, – кого из господ последней категории согласились бы Вы пригласить в Совещание под Вашим председательством и кто из них согласится явиться» (Коковцов – Гирсу, 26 декабря 1928). Барк, постоянно живший в Лондоне, варетился с Гирсом 21 февраля 1929 года и дал главе российской «дипломатии в изгнании» необходимые разъяснения.
Наконец, 26 февраля 1929 года у Гирса состоялось совещание «по вопросу о заграничных Имушествах покойного Императора Николая II и Его Семьи» при участии графа В.Н. Коковцова, последнего министра финансов Временного правительства М.В. Бернацкого, Л.Ф. Давыдова, начальника канцелярии Министерства Императорского двора князя С.В. Гагарина и барона Б.Э. Нольде, юрисконсульта Министерства иностранных дел при царском правительстве, а затем заместителя министра иностранных дел Временного правительства.
Граф Коковцов, товарищ (заместитель) министра финансов с 18% по 1902 год, министр финансов с февраля 1904 по январь 1914 (с непродолжительным перерывом в 1905-1906; к тому же с сентября 1911 по январь 1914 Коковцов возглавлял правительство), заявил, что вплоть до июня 1913 года до него не доходили никакие сведения о переводе царских денег за границу, касалось ли это Министерства двора, удельного ведомства, Кабинета его величества, Государственного банка или же какого-либо из коммерческих банков.
«Впервые мне пришлось встретиться с вопросами Финансовой части Министерства Императорского Двора, – рассказал «под запись» Коковцов, – только в Июне 1913 г., при условиях, совершенно ясно сохранившихся в моей памяти и которые я готов подтвердить за полною моею моральною ответственностью.
Граф Фредерикс обратился ко мне однажды по телефону с просьбою принять Управляющего Контролем Кабинета Его Величества Г. Федорова по секретному делу, которое не должно быть сообщено кому бы то ни было из членов моего ведомства и, по воле Его Величества, должно остаться исключительно в моих личных руках.
В тот же день я принял Г. Федорова и узнал от него, что вопреки неоднократных возражений со стороны Графа Фредерикса, Государь Император категорически повелел немедленно перевезти в Россию все, принадлежащие Государю Императору ценности, в виде процентных бумаг, вывезенные в Берлин еще в 1905 г. и хранящиеся до сего времени в распоряжении Банкирского Дома Мендельсонов и Ко. Федоров не указал мне суммы этих денег и самого наименования их, но из беглого разговора с ним я вынес впечатление, что все эти ценности заключались преимущественно, если даже не исключительно, в русских процентных бумагах. При этом Федоров пояснил мне, что главная забота Его Величества заключалась в том, чтобы перемещение ценностей было произведено без всякой огласки и без таможенного досмотра на нашей границе, при котором нельзя уже избежать нежелательных разговоров. Из беседы с Федоровым я вынес заключение, что самое обращение ко мне делается исключительно как Начальнику таможенного ведомства (министр финансов по должности возглавлял и это ведомство. – О. Б.). Мы условились тут же, что я сделаю с моей стороны простое распоряжение, чтобы Вержболовская таможня приняла просто счетом количество «мест», которое будет доставлено из Берлина за печатями Кабинета Его Величества, сверила их вес с фактурою дома Мендельсона и погрузила бы их в приготовленный Кабинетом вагон, а Кабинет принял бы весь транспорт в Петербурге и выдал мне удостоверение в том, что все отправленное из Берлина прибыло в целости и сдано по назначению. Впоследствии меня просили дать для сопровождения в пути отправленных из Вержболова ценностей небольшую охрану из чинов Корпуса Пограничной стражи. На следующий день Граф Фредерикс протелефонировал мне, что он очень благодарен мне за мою готовность помочь ему исполнить волю Его Величества, что Государь вполне одобрил все мои предположения и будет лично благодарить меня, при первом свидании со мною.