Страница 6 из 41
У мира, окружающего нас, другой ритм, другой «период колебаний», нежели у человеческой жизни: мы еще не успели состариться, как мир «переродился». Прогнозы не учитывают этой особенности. В них до конца наших дней, то есть еще лет сорок — пятьдесят сохранится то, что поразило нас, когда нам было лет двадцать — тридцать. На самом деле, нам надо смолоду понять, что мы оказались «на гребне волны».
В 1872 году в венском «Фигаро» появилось первая карикатура на социалистический «Интернационал». Художник Эрнст Юх изобразил творение г-на Маркса в виде чудовища истребляющего людей, что оказалось недалеко от истины
Обманываясь в утопиях, мы заново открываем прошлое. Оно предстает чередой могильных курганов, под которыми на какое-то время были погребены будущие «передовые тенденции». Когда-то их отвергли, но впоследствии они вновь пригодились. Теперь мы можем спокойно линеаризовать прогресс, говоря «от счетной доски до компьютера».
«Предположительно 90 процентов всего того, что окружает нас, еще не так давно считалось досужим вымыслом» — отмечает немецкий футуролог Эккард Минкс. Непонятно, когда созреет время для подобных «маргинальных идей». Дело не в нашем менталитете, а в непредсказуемой, точнее говоря, «непрямой» линии развития общества. Иоганн Вольфганг Гете, а вслед за ним Томас Вулф сравнивали «развитие и прогресс человечества с тем, как петляет, еле держась в седле, бродяга — хмельной всадник».
Так получается, что современность прирастает не только нашими делами, но и мифами о будущем, изменяющими ее. Грядущее «оно» годами пробивается сквозь мусор присыпавших его мифов. Наконец, будущее предстает перед нами во всей своей необычной красе среди осколков утраченных нами иллюзий.
Впору признать, что в основе любого исследования будущего должно лежать убеждение в том, что будущее непредсказуемо.
Обычно футурологи делятся на два лагеря: «эйфорики», восторженные мечтатели, и «апокалиптики», пессимисты. Первые радуются «умному дому» — непрестанному вторжению электроники в быт. Вторые задаются вопросом: «Легко ли будет жить в мире вездесущих чипов?» О чем бы вы ни задумались, все вокруг с угрожающей быстротой начинает меняться. От этой навязчивой электроники хочется спрятаться, но куда?
«Эйфорики» считают: раз в последние месяцы (годы, десятилетия) все было хорошо, то в ближайшие десятилетия все будет еще лучше. От сохи — к лампочке Ильича, от сохи — к ракете, от сохи — к Интернету, далее везде — вот принципы мечтателей. Их ставка на будущее слишком велика. Если представить ее в виде дроби, то в числителе — заведомо большее число. Все жертвы вынесены в знаменатель, а он, как всегда, не уместился в строку, он не виден.
«Апокалиптики», наоборот, запугивают публику экологическим вредом, кризисами в политике и сбоями в работе технических систем. Любые их прогнозы, даже вполне обоснованные, катастрофичны. Однако если твердить, что нас ждет апокадипсис, но сроки его всякий раз сдвигать, то слушатели не поверят и в предлагаемые инициативы.
Многое в нашей культуре создается футурологами. Мы верим в магию слова, в шик новых этикеток. Разве не выдумали лондонский туман импрессионисты, и разве не сочинил «героя своего времени», нигилиста, Тургенев, как считал Оскар Уайльд? В 1980-е годы американские социологи придумали красивый лейбл — «яппи», Young Urban Professional People (Yuppies). Так окрестили полных антиподов «хиппи» — «молодых деловитых людей». Их образцовым воплощением стал голливудский актер Том Круз. В газетах, в том числе советских, сообщалось о массовом феномене американских «яппи», хотя численность этих «новых американцев» едва превышала один процент населения. По большому счету, культуры «яппи» никогда не было. Был лишь киномиф о ней, созданный такими фильмами, как «Уолл-стрит» (1987) Оливера Стоуна или «Человек дождя» (1988) Барри Левинсона. С таким же успехом можно было выдумать массовый феномен увлечения турецким языком в современной России. Культуру «яппи» последовательно создали СМИ, реклама, Голливуд.
В свою очередь, этот миф отразился в разбитом зеркале советской действительности 1991 года. Молодые московские коммерсанты стали подражать манерам «яппи», усвоенным из видеофильмов. В осколках нового мира проступила забавно искривленная фигура российского «яппи» (вспомните фильм «Лимита» с Владимиром Машковым в главной роли), так же растаявшая, как утренний сон, как полузабытый банк (концерн? биржа?) «Алиса», созданный неким Германом Стерлиговым, мечтавшим в 1993 году о «Клубе молодых миллионеров».
В человеческом обществе, как в квантовом мире, пытаясь описывать состояние общества, то есть измерять его характеристики, мы уже воздействуем на общество и изменяем его. Любая попытка общества понять самое себя становится пропагандой, ведь обнародованные результаты исследования («Общество же хотело знать правду!») воздействуют на индивидов, заставляют их переменить или сохранить свои взгляды, СВОЮ ПОЗИЦИЮ, свой «квантовый уровень».
Наконец, нельзя не отметить один примечательный факт. Очень часто от утопий мы ждем абсолютного изменения ВСЕГО окружающего мира. Этим и отличается fiction от действительности. Будущее, каким бы странным оно ни было, — лишь островок в океане косного быта.
Новейшие технологии решительно изменяют жизнь отдельных людей и даже прослоек общества. Для остальных они еще долго будут лишь предметом разговора: «А вот там у них... Слышал?» И даже входя в жизнь большинства людей, эти технологии все еще остаются инородным элементом среди налаженного, патриархального быта — телевизором в нищей африканской лачуге или космодромом, ветшающим невдалеке от кошар.
Что далеко ездить? В Москве, в паре километров от Покровского рынка, тянется огромный холмистый пустырь. И меня ничуть не удивит появление на нем конников Аттилы или Батыя — таким вневременным кажется этот уголок Москвы, ведь здесь мало что изменилось со времени монгольского нашествия, разве что землю поделили на небольшие огородики.
Классик забытой эпохи говорил о «многоукладности экономики». Столь же справедливо будет сказать о «многоукладности времени»: одни из нас работают в офисах XXI века, другие — на фабриках, мало в чем изменившихся с 1951 иди 1926 года; одни, возвращаясь домой, едут по улицам «типичной западной столицы — Москвы» (цитирую человека, вернувшегося несколько месяцев назад из Парижа), другие бредут по проселку, где дорога разбита так, что люди «не отваживаются ездить слишком далеко по причине величайшей грязи». Эта фраза, сказанная о Московии венецианским купцом XV века Барбаро Иосафатом, — достойный ответ тем, кто мечтает: «Вот пришел XXI век, и в считанные десятилетия все изменится». Нет, каменные остовы государств рассыпаются веками, и обломки традиций и привычек мы храним, передавая из поколения в поколение. А новые технологии подчас лишь помогают продлить жизнь этим привычкам.
Так, в середине XX века в нашей литературе и кино бытовал следующий мотив: деревенский житель приезжает в большой город и видит вокруг лишь равнодушно спешащих людей. С ними невозможно поговорить, все стали чужими друг другу, на фоне огней большого города, казалось бы, меркнет традиция сельских посиделок, так важная для русского человека.
Такое положение меняет всеобщая телефонизация, и вот уже из вечера в вечер я не могу дозвониться до своей тетушки лишь потому, что она все свободное время беседует по телефону с кем-то из давних приятельниц. Если бы в России была проведена всеобщая «интернетизация» населения, то chatroom'ы заполнили бы «бабушки-старушки», обсуждая последние новости так же легко и оживленно, как на скамеечке во дворе.
Каким бы ни было будущее, мы с ним уживемся!
Статья иллюстрирована карикатурами XIX века.