Страница 96 из 177
«Что изменится, если я соглашусь с тобой?» — спросил Обер. — «Люди уже живут на этой земле, и согнать их можно только войной. Хотите ли воевать со всеми народами на Островах?» — Обер пытливо оглядел вождей. Те насупленно молчали. — «Нужна ли вам большая война?» — снова спросил он.
«Паари не затевают войн первыми» — после затянувшегося молчания пробормотал себе под нос первый военный вождь, сидевший прямо напротив Обера.
«И я не хочу войны. Я хочу прочного мира между нами» — отчетливо проговорил Обер.
Гораздо сложнее, чем с военными вождями, было договориться со жрецами паари. Некоторые из них едва ли не порывались объявить поход за освобождение исконных земель паари от проклятых пришельцев, и требовали принести Обера в жертву богам. Обер высмотрел в группе жрецов одного, как ему показалось, самого разумного, и начал вести беседу, обращаясь к нему одному:
«Пока идет война, в народе в почете военные вожди, и даже простой воин ценится подчас выше жреца. Если установится мир, то мудрость жрецов будет цениться выше, чем сила воинов. Разве не вы устанавливаете сроки и правила охоты и рыболовства? Разве не вы храните знание, когда начинать возделывать огороды и когда собирать урожай? Сейчас все споры между людьми решают военные вожди, потому что все подчинено защите народа паари. Если будет мир, к жрецам пойдут люди за мудрым разрешением споров. Будет мир, будет и торговля. А мера и вес, правила и законы — в ваших руках.
Я могу еще долго говорить, но мудрому и этого довольно» — Обер уважительно наклонил голову и прекратил разговор. Жрец молча смотрел на него, потом молча кивнул, неизвестно чему, и пошел прочь от группы беседующих, жестами подзывая к себе остальных жрецов.
Через два дня первый военный вождь снова позвал к себе Обера:
«Скажи, человек с бледной кожей, что ты требуешь в обмен за мир?»
«За мир я не требую ничего. Но если ты хочешь мира, то желаешь и нашей победы. Если ты желаешь нашей победы, то я могу попросить у тебя помощи?» — Обер поднял глаза на первого военного вождя.
«И какой же помощи ты хочешь?» — спросил вождь, сохраняя на лице непроницаемое выражение.
«Нам очень помогли бы четыре десятка твоих воинов» — ответил Обер.
Вождь был заметно удивлен, хотя и пытался скрыть свои чувства:
«Зачем вам четыре десятка воинов, когда вы ведете счет на тысячи?»
«Затем, что мы хотим напасть на противника внезапно и первым делом захватить пушки — большие трубы на колесах, стреляющие огнем. Пока воины верховного вождя имеют их, нам не одержать верх. А воины паари никем не превзойдены в искусстве действовать незаметно для врага. Если они одолеют охрану пушек, так, что та не поднимет тревоги, это будет уже половина победы. Я долго думал, и решил, что никто, кроме воинов паари, не справится лучше с этой задачей» — закончил Обер.
Через два дня случайный охотник, из тех, что изредка рисковали забредать в эти леса, мог бы наблюдать странную картину — четыре десятка воинов-пулагов, предводительствуемых белым человеком. Но случайный охотник им не встретился, и Обер вместе с воинами благополучно вышел к месту встречи с отрядом повстанцев-топеа. Этому отряду, насчитывавшему три сотни человек, предстояло совместно с воинами-паари сыграть главную роль в захвате артиллерии у действующей армии.
Обер провел в лесном лагере три недели. Лишь убедившись, что стена отчуждения между топеа и паари (которая, к сожалению, никуда не исчезла) не помешала им найти общий язык в их воинском деле, он отбыл в Латраиду. Наступала весна. Степи и полупустыни покрылись ковром цветов. Представители крупнейших отрядов повстанцев назначили в один из этих весенних дней срок выступления. Каждому командиру отряда был вручен конверт с его частью плана операции.
…На рассвете 9-го тамиэля весны 1467 года в дверь квартиры Обера, расположенную в Латраиде, в том же здании, где находилась контора телеграфной компании, чуть слышно постучали. До назначенного срока выступления оставалось полтора дня, и Обер почти не смыкал глаз. Он тут же подошел к двери, взводя курок револьвера, и шепотом спросил:
«Кто там?»
Ответа не последовало. Обер задал свой вопрос еще раз, погромче. Ответа не было и на этот раз. Отодвинув засов и решительно дернув дверь на себя, Обер одним движением распахнул ее. В прихожую ввалился человек, который сидел, привалившись к двери боком. На его пропыленном кавалерийском мундире были видны пятна крови. Он был без сознания.
Обер сунул револьвер за пояс и, быстро оглядев пустынный коридор, немедленно затащил человека внутрь квартиры и захлопнул дверь.
«Тиоро!» — негромко позвал он. — «Помоги положить раненого на диван».
С помощью сына Обер устроил человека на большом кожаном диване в гостиной. Открытый пузырек с нашатырем заставил того заморгать глазами и чуть приоткрыть рот. Обер влил ему в рот несколько капель крепкой алкогольной настойки. Раненый зашевелил губами, что-то пытаясь произнести. Обер тем временем расстегнул на нем одежду. Сквозная пулевая рана в левом плече. Штыковой удар в левый бок, к счастью, лишь скользнул по ребрам. Но, похоже, потеряно много крови.
Антисептика, примененная Обером, заставила раненного зашипеть сквозь зубы, шепотом перебирая отборные ругательства. Когда Обер закончил перевязку и раненный откинул голову на подушку, принесенную Тиоро, он сначала несколько раз неглубоко вдохнул, каждый раз морщась от боли в ребрах, задетых штыком, а затем заговорил, делая частые паузы между словами:
«Я не знаю пароль… Но я знаю вас… Я дважды сопровождал сюда своего командира… Оваррими Кононо, по прозвищу „Бешеный“… Прошедшей ночью он пошел навестить свою семью… Там была засада… Его схватили… Весь городок был переполнен жандармами… Вокруг рыскали драгуны… Его схватили и вытащили из дома… Он вырвался и пытался уничтожить пакет, бывший при нем… Он разбил фонарь у одного из жандармов… Поджег пакет… Но его застрелили на моих глазах… Пакет не сгорел… Он у жандармов…»
Раненный замолчал, переводя дух и собираясь с силами.
«Я отбивался, как мог…» — снова заговорил раненый. — «Убил драгуна, завладел его лошадью и пробрался к вам… Надо предупредить… Кого успеем…» — раненый снова замолчал и закрыл глаза.
Обер сел за письменный стол, потянул было ручку из чернильницы, затем снова сунул ее на место.
«Тиоро», — обратился он к сыну, — «беги-ка быстренько к помощнику главного инженера телеграфной компании, господину Датмак, и передай ему — только незаметно! — что надо немедленно найти предлог и остановить на сутки телеграфную связь с Порту-нель-Сараина и с Зинкусом» — и он добавил так тихо, что никто не расслышал — «если еще не поздно». Обер покачал головой.
«Да», — спохватился он, — «узнай, передавались ли в последние шесть часов по телеграфу какие-нибудь правительственные депеши. Узнаешь — и сразу бегом ко мне».
В полдень у Обера собрались все представители командования повстанцев, кого сумели разыскать в Латраиде и ее окрестностях. Собравшиеся были сильно удручены известием о раскрытии срока восстания.
«Это же поражение, это же неминуемый разгром!» — кипятился один их них.
«Почему?» — удивился Обер. — «Телеграфная связь мною прервана, а обычным путем власти не успеют оповестить войска и жандармов. Ведь мы начинаем на следующую ночь».
«Да, но здесь, в Латраиде, и вокруг нее войска встретят нас завтра в полной готовности!» — вступил в разговор другой член повстанческого штаба. А находившийся в комнате доктор Илерио Фараскаш обеспокоенно заметил:
«Но ведь власти заметят отсутствие телеграфной связи и выяснят, по чьему распоряжению она прервана. Это было очень рискованно с твоей стороны!»
«Отвечаю на оба возражения» — со слабой улыбкой вымолвил Обер. — «Войска в Латраиде не смогут встретить нас в полной готовности, если мы начнем не завтра, а нынче же ночью. А если мы начнем, то им будет уже не до того, чтобы выяснять, кто виновен в прекращении телеграфной связи!»
Решение было принято. Когда руководители повстанцев направились в свои отряды, Обер тяжело вздохнул и, повернув голову к сыну, бросил: