Страница 6 из 41
А как же наши комплексы, наши привычки, наша национальная гордость? Но все меняется. Докладчики уже продемонстрировали нам, что привычная литературоцентричность нашей культуры сменяется другими ориентациями новых поколений, что наше имперское самолюбие усмиряется прагматизмом: не любят россияне США, но в тех же опросах, в которых признаются в этой нелюбви, признают также, что с Америкой надо дружить. Так что даже самые глубинные комплексы и черты со временем трансформируются.
На это уйдет, конечно, не десять лет, но в принципе это может произойти в исторически очень сжатые сроки. Может, предчувствие распада и готовность к нему и дают ощущение нестабильности?
Между прочим, в самой Италии только треть итальянцев, живущих в мире, и ничего страшного из-за этого не происходит...
Владимир Ядов: — Что с нами происходит? Стагнация индустриализма. Чрезмерная сила государства и чрезмерная слабость гражданского общества. Тяготение к унитаризму, а не к федерализму. Прагматизм в политике. Расслоение общества на богатых и бедных. Увеличение разрыва между столицами и провинцией. Раскол между западниками и традиционалистами, повторяемый уже и новыми поколениями. Ухудшение здоровья наши.
И — адаптация к новым условиям жизни.
Десять лет подряд мы спрашивали у россиян, согласны ли они с высказыванием: «Я ощущаю себя человеком без будущего». С этом согласились 80 процентов опрошенных в 1990 году, 22 — в 1997 и 14 — в 2002. У людей появилось будущее? Думаю, просто они привыкли...
Я считаю, переходный период закончился, все стало гораздо более предсказуемым. Ну, не Путин будет, так кто-нибудь вроде него — кого они еще допустят к власти! Мы будем первыми среди третьих, а в золотой миллиард не попадем. К этому еще стоит добавить долгую фазу «ломки», связанную с постимперским синдромом, Я думаю, лидерство среди третьих позволит нам укрепить самоощущение великой державы, а к тому же мы будем долго гордиться памятью о своем великом прошлом, как гордятся сегодня британцы, вспоминая о великой империи, которой уже нет...
Гюнтер Юнкер. Эскиз декорации, 1974
Теодор Шанин: — Но англичане вовсе не тоскуют о своем имперском прошлом. Я начал преподавать в английском университете через пятнадцать лет после распада империи и не встретил ни единого человека, который бы сожалел об этом. Знаете, почему? Потому что англичане после этого стали жить лучше. А здесь синдром сохранился, я думаю, потому, что люди стали жить хуже или, по крайней мере, им так кажется...
Юрий Левада: — Мы в своих опросах между всем прочим спрашивали, что важнее: обеспечить стране положение великой державы или обеспечить достойную жизнь гражданам. 70 процентов предпочли второе.
Нина Беляева: — Все время слышу: у нас нет гражданского общества, у нас не происходит самоорганизации граждан, но это неправда. Объединились 6 миллионов инвалидов и лоббировали принятие нового закона, резко увеличивающего их льготы. Общественная организация, представляющая интересы 12 миллионов беженцев, лоббировала принятие закона о беженцах, который дал им наконец какую-то государственную защиту. Сообщество журналистов фактически сорвало принятие поправок к закону, которые, на их взгляд, ущемляли свободу слова. Голодающие авиадиспетчеры добились своего. Как же ничего нет? Есть!
Будущее во многом зависит от новой гражданской элиты. Элита — это не правительство, не высшие чиновники страны; у нас растет новая элита, и особенно она активна на местах, в регионах.
А бояться больше всего надо именно имитации — общественную деятельность тоже можно имитировать.
Георгий Мирскин: — Я думаю, у нас сегодня полная стабильность — и системная, и структурная. И рейтинга президента. Был захват заложников в центре Москвы — никого после этого не сняли. Почему? А президент прекрасно знает, что никакого возмущения все равно не будет.
За годы советской власти мы привыкли, что нам врут. За постсоветские годы мы привыкли, что воруют. Теперь многие думают: это нормально, если бы я был у власти, я бы тоже врал и воровал. Он говорит, и его не тошнит; мы слушаем, и нас тоже не тошнит. Разве это не стабильность?
И средний класс у нас объявился — одних охранников сколько! Зачем нам столько охранников? А что вы хотите после 70 лет советской власти? Был уродский социализм, стал уродский капитализм.
Народ все проглотит. И фашизма у нас не будет, потому что для этого нужно привлечь на свою сторону миллионы активных граждан — где они?!
Александр Сунгуров: — Как говорили в Англии начала века, есть демократия голосования — и есть демократия участия. Говорили с тревогой, потому что считали, что в Англии устанавливается демократия голосования. Электоральной демократией легко манипулировать.
Я предполагаю, что на переходе от тоталитаризма к демократии вообще возможна только демократия голосования и никакая иная. Никто сегодня не вкладывает энергию в развитие новых демократических практик. Я бы очень поддержал Виктора Шейниса: ответственность за это ложится прежде всего на интеллигенцию.
Правовые инновации или отторгаются, или слепо копируются (и сначала работают, а потом разрушаются), или имитируются. Или постепенно адаптируются к особенностям среды. Но для этого нужны посредники -- медиаторы. Где они?
Борис Грушин: — Никто не сказал очень важную вещь об участии социологического сообщества в принятии решений. Мы впервые за много лет получили грамотное правительство — надо с ним сотрудничать.
Надо бы и на умы влиять. Но ни на один из существующих телеканалов нас не пустят: там думают прежде всего о том, как заработать. Нам нужно общественное телевидение, такое, как есть в Америке. Собрать по доллару с человека — хватит денег на общественный канал, и без всякой рекламы...
Алексей Левинсон: — Демократический проект, с которым входила в постсоветскую эпоху интеллигенция, не удался. Слово «демократический» сначала заменили на «либеральный», потом все свели к противостоянию «левых» и «правых». А идеи моральные и правовые, лежавшие в основе проекта, были отодвинуты. К ним обращались только тогда, когда надо было кого-то со стороны убедить в нашей лояльности общечеловеческим ценностям или с их помощью внутри страны кого-то одернуть — короче говоря, они стали чисто инструментальными. Нынешняя власть в этом не нуждается. На Дубровке Явлинский, Хакамада, Немцов предлагали решение, которое не нравилось властям, — их просто не стали слушать, и все.
Признать такое состояние стабильным — значит, склонить голову и идти на поклон в администрацию президента. Не признать — мужественно, но не вполне понятно, что из этого следует.
Я думаю, для образовавшихся групп интересов очень важно жить в правовом поле — для них и есть правовое государство. А остальные живут в государстве неправовом. Остальных принято называть народом. Полагаю, из этого резерва и будут выделяться новые группы интересов, и мы перестанем называть их народом, и они расширят правовое поле...
Я думаю, ситуация сегодня устойчива и есть ресурсы для маневра. Но на нефтяной трубе не усидишь слишком долго. К 2007 году выяснятся результаты реформ. Уже сейчас видны симптомы не конкурентоспособности российской промышленности. Мы будем вынуждены переоценить способности и бизнеса, и власти. Первыми взбунтуются регионы. Кроме того, произойдет смена поколений среди олигархов, у которых нет никакого механизма преемственности. Так что, я думаю, к 2010 году крупные перемены неизбежны. Полагаю, тогда выйдут не столько с демократическим, сколько с социал-демократическим проектом, который мы и начнем осуществлять.
Ростислав Капелюшников: — Мы говорим не об экономике, а я — экономист, так что я готов начать с предупреждения: «Мы — люди не местные»...
Расхождения между ожиданиями и результатами оказались огромными, но, как ни странно, с разными знаками. Шок от реформ был в реальности на порядок глубже, чем проектировалось: и потери в ходе осуществления, и цена, которую пришлось платить. А вот реакция общества на этот шок была в реальности на порядок мягче и бесконфликтней, чем ожидалось. Люди предпочитали искать индивидуальные стратегии выживания, а не коллективно протестовать.