Страница 37 из 41
На этот раз ко мне никто не пришел. Тогда я понял: это конец. Ошибиться мог один придворный. Двор — никогда. Я встал и пошел в спальню сам.
Выпростанные из-под одеяла руки Петра Федоровича жили, казалось, иной жизнью. Лишенный сознания император лежал пластом, неподвижный, помертвелый; руки же не знали покоя, вздрагивали, двигались, скрюченными пальцами скребли по покрывалу. И доктором не надо было быть, чтобы при взгляде на него сказать: кончалось царствование. Придворные, стирая с лица скорбные выражения, поминутно оглядывались на дверь. Ждали Павла Петровича. Государь гак и не обнародовал свою юлю о наследнике. Оттого полупризнанный, травимый сын превращался в законного наследника.
Наконец, печатая шаг, в спальне появился Павел Петрович. Я посмотрел на его забрызганные грязью сапоги и полы платья. Он так торопился царствовать, что, ездивший обыкновенно в карете, на этот раз примчался верхами, не сменивши елизаветинского мундира на прусский, без чего император прежде не пускал его к себе. Но теперь этого уже не надобно было делать!
Ж.-Л. Де Велли. Графы А.Г. и Г.Г. Орловы, 1770-е годы
Позади Павла появилось молодое, крутое, как блюдце, лицо Александра Павловича. Великий князь тоже был в елизаветинском мундире. Но только отец его ходил в нем постоянно, а этот — облачался. Я тогда подумал: ют рядом три царствования: уходящее, наступающее и будущее.
— Что батюшка? — хрипло поинтересовался Павел Петрович.
— Надежды никакой, — ответил лейб-медик, склоняясь больше обычного перед великим князем.
Тут из опасения быть оттертым там, где ему положено иметь первое место, выступил духовник:
— Мы уже читали отходные молитвы.
Блуждающий взгляд Павла, обежав спальню, уперся в меня. Я стоял на привычном месте, у изголовья. Старый слуга на своем посту Великий князь взморщил лоб. Уж не испугался ли он, человек, знающий все семейные предания, что я принесу императору удачу выздоровления?
— Сейчас прогонит, — подумал я.
Но Павел Петрович не прогнал.
Напротив, поманил пальцем и сказал почти ласково:
— Тебе известно, где батюшка хранил секретные бумаги? Пойдем, покажешь.
Я в самом деле знал про две секретные дошечки в секретере, отворявшие потаенный ящичек. Эти две дощечки в соединении составляли инкрустированное изображение Адама и Евы в Эдеме пред древом познания.
Знал я и то, что лежит в этом ящичке. Пагубное любопытство, за которое мне еще предстоит держать ответ перед Спасителем, заставляло меня в отсутствии государя отворять потайное место. В лакированном ящичке было совсем немного бумаг. Но все они выжгли в жизни Петра Федоровича неизгладимый след, заставляя стыдиться свершенного. Однако того, что искал Павел Петрович, в ящичке не было. Или почти не было, ибо лишенное законной силы — подписи, оно не могло быть для него угрозой.
В кабинете я положил ладонь на лакированную поверхность и мягким движением утопил секретные дощечки. Они, повинуясь давлению пружин, бесшумно, как театральная занавесь, раздвинулись. Адам — в одну сторону, Ева — в другую.
— Ключик сбоку, ваше высочество.
Перспектива Государственных коллегий. Гравюра по рисунку М. Махоева, 1753 г.
У Павла Петровича сильно тряслись руки. Наконец, замок поддался, освободив ящичек. В нем наверху — всегда наверху — лежал пожелтевший конверт. Павел торопливо вытащил из него лист, заглянул: нет, не то, отбросил, однако первые строчки уже скользнули в сознание, зацепили. Великий князь схватил письмо. Читал, тяжело ворочая тазами, а глаза — провальная чернота одних зрачков.
Мне не надо было строить догадки о том, что так поразило его. То было письмо Алексея Орлова с известием о внезапной кончине матери Павла, которое он провез в тот памятный день мимо кареты покойного сенатора. Я помнил его наизусть. Да что помнил! И сейчас, смежив глаза, вижу торопливый, захлебывавшийся почерк Алексея Орлова. Вот что писал Орлов: «Милосердный государь! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу Но как пред Богом скажу истину! Государь! Готовы идти на смерть. Но сами не знаем, как беда случилась. По воле Божьей и нашему недосмотру не уберегли мы ее. Мы играли в карты, как услышали хрипы в спальне. Кинулись. Она, бедная, на полу, в жестокой падучей. Мы схватили ее за руки, за ноги, князь Федор на голову навалился, чтоб в припадке она ее не расшибла. А как отпустили — ее и не стало. Все до единого виноваты, достойны казни. А разыскивать нечего. Погибли мы. Государя прогневили и души свои навек погубили».
Павел Петрович, кажется, даже забыл, зачем пришел. Прочитав, в бессилии повалился в кресло, машинально отер платком взмокший лоб.
— Тебе письмо сие ведомо?
Я руками развел.
— Врешь, государь тебе много что доверял.
— Я слуга Петру Федоровичу, он — мой благодетель. Знаю, что приказано было знать. А про это знать было не велено.
Третий Зимний дворец со стороны Дворцовой площади. Гравюра по рисунку М. Махоева
Я замолчал. Да и что еще можно было добавить? Вот кабы Павел Петрович спросил не про письмо, а про то, что мне было ведомо, то я не стал бы таиться. Все рассказал. И про то, что в письме этом правды — на один вздох. А сама правда, вся, до самого донышка, — в одном орловском выкрике: «Кончено!», который до сих пор слышится мне долгими бессонными ночами. Еще бы я сказал Павлу Петровичу, что правда — это то, что Орлов лгал, зная, что государь не просто знает про эту ложь, а жаждет ее.
Но разве великий князь меня спросит? Я для него — песчинка, моль.
Следующая бумага была та самая, которую искал Павел Петрович, — указ об объявлении наследником великого князя Александра Павловича. Павел развернул ее и стал озираться! Господи, поразился я, озирается, совсем как тогда его отец.
Манифест не был подписан. Павел даже провел пальнем там, где должен быть лечь размашистый росчерк Петра Федоровича: «Подлинной подписан собственною Его Императорского Величества рукою тако». Но после «тако» — пусто!
— Выходит, батюшка не решился.., признал, — задумчиво произнес великий князь.
Я сжал зубы. Только бы не выдать себя. Непроницаемое лицо, опущенные глаза. Если бы я мог сказать ему, отчего там ничего нет! Нет; бумага не подменная. Я более не играл с судьбой и не перевертывал украдкой монету решкой верх. Но я точно знаю, отчего Петр Федорович не поставил свою подпись. Не потому, что признал Павла Он просто боялся. Трусил. Озираясь, пытался обмануть судьбу. Ведь он верил, что, поставив подпись, приблизит срок, ему отпущенный. Ведь наследник — признание завершенности!
Петр Федорович боялся смерти. Но еще сильнее — жизни.
Великий князь поднес указ к огню. Даже такой, неподписанный, он не имел права на существование. Ничто не должно напоминать о том, что в нем было сомнение. Ничто и никто!
Жесткая бумага горела плохо — жидкие языки пламени лениво лизали почерневшие строки, пепел падал на пол обугленными хлопьями. Павел старательно растер его, потом, в раздумье, глянул на письмо Орлова.
В это мгновенье в дверь настойчиво постучали.
— Кто там?
В кабинет бочком проскользнули придворные.
— Ваше величество, государь отошел в вечное блаженство.
Павел Петрович перекрестился. Потом с совсем иным, чем прежде, видом — подбородок вздернут, взгляд пронизывающе суров — вышел, придворные только прыснули в стороны.
— Я ваш новый император! Попа сюда!
То, что потом творилось в Тронном зале Зимнего дворца, а затем в придворной церкви, в манифестах именовалось «претворение слез печали и прискорбия в слезы радости и умиления». Что ж, кому-то умиляться, а мне должно печалиться. Но печали не было. Я по привычке к чистоте и порядку собрал с пола пепел, расставил сдвинутые стулья. На углу стола осталось лежать брошенное послание Орлова. Павел Петрович так и не решил, что с ним делать. Зато я знал. Ладонью разгладил смятую бумагу. Выцветшие чернила напомнили о пройденном времени. В самом деле, много ли осталось в живых людей, причастных к той истории? Пожалуй, нынче вот только я да граф Алексей Орлов, давно уже прозябающий в Москве. Но может, и его уже снесли на кладбище?