Страница 65 из 96
— Спасибо, Устиньюшка, — прошептал он слабо.
…Приехала Устинья незадолго до прихода в Марамыш отряда Русакова. В Звериноголовской ей оставаться было нельзя: озлобленные неудачами на фронте, богатые казаки стали притеснять бедноту. А тут еще повадился Поликарп Ведерников, воинская часть которого в то лето находилась недалеко от станицы. День ото дня он становился нахальнее, добиваясь расположения Устиньи. В середине августа в домике Истомина поселился дутовский офицер Маслов, грузный, с багровым лицом и бараньими глазами. Однажды Устинья мыла пол. Лежавший на кровати Маслов вскочил, попытался обнять ее. Женщина выпрямилась, поспешно одернула юбку и сказала твердо:
— Не лапайся, а то дерну мокрой тряпкой по харе, узнаешь, как приставать!
Угроза не подействовала. Маслов вновь обхватил Устинью. Та вывернулась и, ударив его тряпкой по лицу, выскочила на улицу. Она ночевала у Черноскутовых. Утром старый Лупан, узнав обо всем, нахмурился:
— Лучше пока уехать к отцу. Житья от этого кобеля не будет. Оборони бог, еще Поликарп явится.
Устинья уехала в Марамыш.
Как-то Устинья услышала выстрелы, припала к окну: отдельные группы вооруженных колчаковцев спешили к центру. Раздались взрывы гранат. Проскакал отряд конников.
«Наши!» — радостно подумала она и повернулась к матери.
— Наши пришли! — крикнула она и вновь припала к окну.
Бой разгорался.
В тот день кривой Ераска ночевал у знакомого горшечника. Услыхав выстрелы, выскочил из избы и, прячась за высокую картофельную ботву, пополз. Мимо прошел расстрига, приблизился к бывшей мастерской Русакова, воровато оглянувшись, пригнул голову и влез в маленькую дверь.
«Прячется, контра, от красных, — подумал Ераска и, перевалившись через плетень, подобрал лежавший на дороге кол. — Припереть дверь, и пускай там сидит!» Бобыль смело зашагал к мастерской, приставил к дверям кол, уселся на жернов и закурил.
В узком окошечке мастерской показалась кудлатая голова Никодима.
— Выпусти, человече!
Ераска молчал. Расстрига промолвил со вздохом:
— У Сократа сказано: истина добывается путем размышления.
— Ну, сиди и размышляй, кто тебе мешает? — сердито отозвался бобыль. Из окошечка послышался глубокий вздох:
— Имеющие уши слышать да слышат. — Никодим уставил плутоватые глаза на Ераску. — Познай, чадо, что корень зла таится не в злой воле человека, а в его неведении. Выпусти, милок!
Ераска поднялся с жернова и заявил решительно:
— Я тебе поагитирую, чертова перечница. Попался, значит, сиди!
— Сказано одним древним философом, — продолжал Никодим, — что добродетель человека заключается в его мудрости. Есть у меня маленькая толика золотишка, может быть, поделим, а?
Ераска подошел вплотную к окошечку и замахнулся кулаком:
— Замолчи, гидра!
Голова Никодима исчезла. Бобыль сплюнул и, разыскав второй кол, припер дверь покрепче. «Теперь не вылезет». Довольный, он быстро зашагал к домику Батуриных. Устинью застал в тревоге: женщина видела, как по косогору под командой Маслова промчался большой отряд белоказаков. Шум боя приближался к окраинам. Конница Шемета, не давая прорваться белоказакам в город, стала теснить их на подступах к Марамышу.
— Герасим, наши в городе, слышишь, стреляют!
Ераска подошел к окну.
— Я, Устинья Елизаровна, пойду на подмогу.
— Постой! — женщина схватила бобыля за рукав. — Я достану тебе винтовку и патроны: тятенька спрятал… — Открыла западню и через несколько минут показалась с оружием. — Пойдем вместе, — подавая винтовку, заявила она и, затянув покрепче на голове платок, шагнула к дверям.
Белогвардейцы, отступая, рассыпались по дворам, прятались. Устинья с Ераской вбежали во двор Черновых и, захлопнув калитку на крючок, прислонились к забору. Следом за каппелевцами показались сербы, они торопливо отстреливались от наседавших красноармейцев.
— Братец! — Устинья с силой сжала руку Ераски: во главе отряда, который шел рассыпным строем, показался Епифан.
На перекрестке сербы остановились. Один из них, прикрепив к штыку белый платок, поднял винтовку. Стрельба прекратилась. Красноармейцы стали окружать противника.
Устинья выскочила из укрытия, бросилась к Епифану.
— Братец! — вскрикнула она и спрятала радостное лицо на его груди.
Поцеловав сестру, Батурин ласково сказал:
— Устинька, я сейчас съезжу за Григорием Ивановичем… Он ранен, лежит в одном из городских домов.
— Тебе помочь?
— Нет, там фельдшер. Русакова я привезу к нам. Приготовь комнату. А, Герасим, — увидев бобыля, улыбнулся Епифан. — Здравствуй, друг!
— Здравья желаем! — гаркнул Ераска и, сняв с плеча винтовку, встал «смирно». — В мастерской Григория Ивановича сидит гидра Никодим. Жду приказаний! — козырнул он.
— Охраняй, — бросил Епифан и, подав команду, повернул с отрядом к городу. За ним в сопровождении конвойных двинулись сербы.
Устинья была взволнована. «Григорий Иванович ранен… Может, умирает…» — кольнула сердце тяжелая мысль. Молодая женщина поспешно вошла в свою комнату и дрожащими руками стала снимать наволочку с подушки. К воротам подъехала телега. Выглянув в окно, Устинья изменилась в лице и прижала руку к сердцу.
— Несут…
Епифан и незнакомый красноармеец, положив бережно Русакова на походные носилки, прошли двор и осторожно стали подниматься на крыльцо. Устинья стояла неподвижно, не спуская тревожных глаз с двери. В эту минуту Григорий Иванович казался ей особенно родным, близким. Она помогла положить раненого на кровать и бережно поправила обессиленную голову. Епифан с фельдшером вышли. Устинья долго вглядывалась в похудевшее лицо Григория Ивановича. Крупные слезы заволокли глаза и скатывались на подбородок.
Похудела за эти дни Устинья. Новое неизведанное чувство овладело ею. Оно не было похоже на любовь к молодому Фирсову, было оно иным и к мужу. Бурные порывы тоски и страсти к Сергею, от которых когда-то становилось мучительно и сладко, прошли, как первая весенняя гроза. Сейчас вспыхнуло иное чувство. Спокойное и уверенное, надежное чувство усталой женщины.
Ночь. Устинья по обыкновению опустилась на стоявший возле кровати больного табурет. В окно падал лунный свет.
— Почему не спишь? — спросил Русаков и нежно погладил руку женщины:
— Не спится…
— Что тревожит?
— Плохо ты поправляешься…
— Ничего, Устенька, стану на ноги…
— Скорей бы, — вздохнула она.
— Тебе так хочется? Славная ты… хорошая, — промолвил Русаков и положил ее руку себе на грудь.
— Слышишь, как бьется? — спросил он со слабой улыбкой.
Устинья отняла руку, наклонилась к лицу Григория Ивановича. Приподняв голову от подушки, Русаков нежно привлек женщину к себе.
Кривой Ераска, получив распоряжение Батурина охранять узника, бодро шагал по переулку.
— Я тебе покажу, контра, как меня золотом сманивать! Не на того нарвался! — Вышагивая по-солдатски, он подошел к заброшенной мастерской, приложил ухо к двери, прислушался. — Присмирел, чертов кум… Однако надо обойти кругом! — Сунув приклад под мышку, Ераска обошел мастерскую, перелез через прясло и, заметив примятую ботву, вновь перемахнул через изгородь и подошел к окошечку: — Эй! Как тебя, подь сюда!
В мастерской было тихо. Ераска просунул голову и, увидев пролом в потолке, торопливо открыл дверь.
— Так и есть, утек, гидра, — в раздумье он почесал за ухом. — Ну, погоди, все-таки я тебя разыщу, болотная кикимора! Недаром я в разведчиках был. Сам Григорий Иванович хвалил! Но где его искать, косматого черта?
Ераска понимал, что искать Никодима в городе бесполезно. «Может, он в кирпичных сараях спрятался?» — Закинув винтовку на плечо, бобыль зашагал к опушке бора, где виднелись крытые соломой сараи.
Приближался вечер. В воздухе носились мельчайшие паутинки.
Ераска заглянул в несколько построек. Последний сарай был наполнен длинными рядами сырца[16]. Крадучись между ними, Ераска заметил в углу спящего человека.
16
Сырец — готовый в формах сырой кирпич, складываемый для просушки.