Страница 37 из 108
— Ну, бывают и обратные примеры, — хмыкнул господин, — но определённая правота всё же тут есть. И как же ваш Новый Порядок собирается преодолеть глупость?
— Очень просто! — вскричал гость. — Для начала мы в каждом городе откроем школы и сделаем обучение в них бесплатным и обязательным. Затем очередь дойдёт и до сёл. Учить мы будем детей вещам ясным и полезным, как то: грамоте и счёту, истории и географии Державы, ремёслам…
— Полагаешь, этого достаточно? — спросил господин.
— Разумеется, нет! Следующим шагом будут единые правила воспитания, которые сейчас уже разрабатываются лучшими нашими умами. Эти правила приобретут силу закона, и всякий родитель, будь то пекарь, мастеровой или граф, обязаны будут им следовать.
— Под страхом чего? — И вновь губы господина улыбнулись без участия глаз.
— Ну… — задумался Ханарасай, — хотя бы под страхом штрафа. Или умеренного телесного наказания. Впрочем, это уже детали. Давайте перейдём к самому главному врагу — к страху смерти. Согласитесь, что именно в силу этого страха слабые терпят бесчинства сильных, умные покоряются глупым, рабы — господам. На какие только гнусности ни идёт человек, боясь смерти! Но давайте разберёмся, чего, собственно, он боится? Телесных страданий, кои чаще всего сопутствуют прекращению жизни? Да, несомненно. Но это не главный страх. Главный страх — это то, что ждёт всех нас после смерти. Тысячи лет Доброе Братство учит, что за мельчайший свой грех каждый будет жестоко наказан Изначальным Творцом. Лишь немногие праведники вкусят радости Небесного Сада, остальным же дорога в бездну, в чёрное пламя. Именно о чёрном пламени на самом деле думает каждый, размышляя о смерти. Вглядываясь в свою жизнь, он понимает, что чёрное пламя куда вероятнее, чем Сад. Потому и стремится каждый как можно дольше оттянуть тот миг, когда придётся отправиться за ту черту, где кончается земная жизнь, пускай даже со всеми её горестями, и начинается пламя.
— Хоатти Рамаладийский, — усмехнулся господин. — «Трактат о трёх бедах и трёх способов от оных избавиться». Писано двести пятьдесят лет назад, напечатано не было, распространялось в рукописях.
— Какая разница, кто первым догадался? — досадливо отмахнулся Ханарасай. — Главное в том, что в основе страха смерти лежит убеждённость в наличии Творца, в наличии чёрного пламени и Небесного Сада. Вот эту убеждённость и надлежит разрушить!
— А вдруг всё оно так и есть? — прищурился господин. — И Творец, и сад, и пламя? Вдруг вы, граждане собранцы, подобны малым детям, которые закрывают глаза и думают, что коли стало темно, то никто их и не видит?
— Учитель — возмутился Ханарасай, — ну, вы же умный человек! Я понимаю, пятнадцать лет назад, ну даже десять… но теперь-то чего бояться? Праведный Надзор давно упразднён, а наиболее гнусные его члены получили суровое воздаяние от разгневанного народа…
— Тебе не кажется, Ханарасай, что наличие или отсутствие Творца никоим образом не связано с наличием или отсутствием Надзора? — возразил господин. — Я не собираюсь затевать с тобой философские дебаты, но сам посуди — если вы хотите разрушить в народе веру, то вам нужно будет привести очень серьёзные доказательства. Ты способен доказать отсутствие Творца?
— Пусть добрые братья сперва докажут его наличие, — рассмеялся гость.
— Ладно, допустим, вы убедите простой народ, что со смертью всё кончается, — вздохнул господин. — Но тебе не приходило в голову, что такой вот конец всего — ещё более страшен, чем чёрный огонь?
— Страшен он только больному, извращённому сознанию, — сочувственно объяснил Ханарасай. — А мы постепенно добьёмся, что сознание у людей будет здоровым. Тех же, кто разжигает в народе суеверия, мы заставим замолчать.
— Почему же вы тогда не закрыли храмы и не объявили запрет на вероучение? — недоумённо спросил господин. Впрочем, мне показалось, что недоумение он лишь изображает. Ханарасай же, выхлебав девятую по счёту чашу, этого не замечал.
— Это несвоевременно, — объявил он, потянувшись к кувшину. — Тёмных людей пока в Державе слишком много, а сила наша не столь велика, чтобы вести ещё и войну против приверженцев Братства. Но вот уже в следующем поколении, когда количество образованных людей резко увеличится, мы постепенно начнём душить суеверия и их носителей.
— Думаешь, получится? — очень тихо спросил господин.
— Разумеется! — Ханарасай стукнул чашкой по столу, едва не испортивдве хороших вещи. — Поймите, учитель, что есть человек? Это лишь деревянная колода, из которой умелый мастер может вырезать всё, что потребно. Может — грубого идола, а может — прекрасную статую… Не следует только ждать быстрых результатов, но мудрый мастер и так не будет торопиться.
— И кто же ваш мастер? — ещё тише спросил господин.
— Учитель! — поднял палец Ханарасай. — Давайте на этом остановимся. Ибо такие вопросы лучше не обсуждать, сами догадываетесь, почему. Вообще, учитель, я должен вам сказать… — голос его затих, а тон вдруг сделался совершенно трезвым. — Вы бы поосторожнее, учитель. Человек вы, конечно, уважаемый, и многие в Собрании перед вами в долгу. Но…
— Что «но»? Болтаю непозволительное? — деловито уточнил господин.
— Не в том даже дело, — вздохнул гость. — Я, собственно, толком ничего и не знаю… так, обрывочки и догадки… Но у Пригляда есть к вам некий непонятный мне интерес. Это всё, что я могу сказать. Просто прошу, будьте поосторожнее. И в словах… и в делах. Понимаете, мой пост не из последних, но если что — я мало чем сумею помочь.
— Ну, благодарю, — помедлив, отозвался господин. — Ты всё-таки не совсем испортился, Ханарасай. А знаешь что? Пожалуй, нам обоим пора отойти ко сну. Всё-таки, согласись, галаарийское — оно коварно. Пьёшь-пьёшь, и всё кажется, водичка сладкая, а потом раз — и ноги не держат. Я сейчас лакея кликну, отведёт тебя в твою комнату.
И раздался звон колокольчика.
Вот, собственно, и всё о госте нашем Ханарасае. Утром, плотно откушав, они с господином уехали в город, а вернулся господин один. Зачем приезжал этот самый Ханарасай? Знаете, может, конечно, просто чтобы поболтать со старым другом и, как выяснилось, учителем — но мне почему-то подумалось, что именно ради последних его слов, ради предупреждения весь разговор и затевался.
А я, кстати, вновь тогда не выспался, полночи беседу их по памяти записывая.
Лист 20
На другой день я с утра отпросился у господина помочь Алаю — он из травяного сарая в подвал и половины ещё не перенёс. А уже скоро могли начаться холода, осень только поначалу теплынью нас порадовала, а с листопада начались дожди и дули постоянно северные ветры. Из тех лесов, за которыми плещутся серые волны Ледяного моря. Тех лесов, где бы сейчас мучился Хайтару… если бы, конечно, не помер в первый же год.
Именно о Хайтару думал я, начиная разговор с Алаем.
— Слушай… всё хочу спросить, да как-то не получалось раньше. Вот этот наш Благоуправитель — он кто? Откуда взялся?
Алай аж присвистнул.
— А почему ты меня спрашиваешь?
— Ну… — замялся я, — ты всё-таки образованный. В Благородном Училище обучался, и дома тоже, сам же рассказывал, книжки всякие, умные разговоры… А я у себя в Тмаа-Урлагайе только гвозди и видел, и про Новый Порядок у нас особо и не говорили. А интересно ж…
— Да как тебе сказать, — задумался Алай. — Я-то не слишком интересовался, мне больше про путешествия хотелось… Но в Училище нам говорили, что гражданин Благоуправитель родился в незнатной, но уважаемой семье и в детстве родителей радовал послушанием да прилежанием, ум его простирался до небесных высот и морских глубин, и с малых лет понял он, сколь несправедлив Старый Порядок. А как подрос он, то начал людям глаза открывать на правду о королевских злодеяниях и на то, как добрые братья тёмный народ дурят. И за то изгнали его из родного города Тмаа-Сиаради, и пришлось ему скитаться по необъятным землям Державы, сподвижников собирая. И росло их число, и множилась их сила, и гремели слова правды. Но нашёлся среди сподвижников предатель, нюхач из Праведного Надзора, и схватили Благоуправителя, и бросили его в подвалы Башни Закона, и лютым пыткам подвергли, дабы отрёкся он от своих слов. Но выдержал он — и другие борцы, с ним вместе в плен попавшие — жуткие мучения, и бежал в Норилангу, и там, укрепившись, полки свои на Державу двинул, а тут к воинству его присоединялись все, кто за свободу и справедливость. И низложен был король, одержана была славная победа, и перешла власть к Высокому Собранию, первенствует коим он, наш дорогой Благоуправитель.