Страница 25 из 41
Это касается не только животных, но и растений, и даже экосистем. Окультурить. облагородить, сделать красивее. Пусть будет новая природа и… новый человек! Как известно, в первой половине XX века получили бурное развитие селекция и евгеника (коренное улучшение рода людского). Но это ведь очень старое занятие человека, самый первый и самый интересный результат которого – не собака или, скажем, пшеница, а он сам. А точнее, один подвид – Homo sapiens recens – человек разумный, современного типа.
В книгах, по которым мы учились антропологии, о необычности расогенеза говорилось несколько завуалированно: значение рас у человека принципиально иное, чем у животных, велика роль социальности, качественного своеобразия отношения к окружающей среде, материального производства… «Было бы неправильно думать, что социальные факторы, ведя к «разрушению» расовых комплексов, не накладывали особого отпечатка на их формирование в прошлом…» – писали Я.Я. Рогинский и М.Г. Левин в обстоятельнейшем труде «Антропология». Упоминались там и перенаселенность, и «эстетический взгляд на внешние черты». Мудрые классики прекрасно понимали, в чем дело: среди прочих видов изоляции (географической, экологической, хромосомной), образующих расы животных, у человека особую силу приобрела изоляция поведенческая.
Но все по порядку. С окончанием ледникового периода люди стали вести все более оседлую жизнь в условиях возраставшей плотности населения. Именно с этого времени расовые комплексы делаются контрастными и устойчивыми. Почему? Одна из причин в том, что человечество (особенно евразийское) прошло в ту пору через «бутылочное горлышко» резкого уменьшения размера популяций.
В верхнем палеолите просторы тундр и холодных степей изобиловали добычей, позволяя прокормить довольно большие группы в несколько сотен человек. Затем наступил период, который по особенностям культуры называют «мезолит», а по экологическим условиям – «дилювий» – потоп. В это время воды тающего ледника создан и множество естественных преград. На смену открытым пространствам, вскармливающим огромные стада копытных, пришли леса, где добыть сразу много пищи оказалось невозможно. Племенные группы сократились до полусотни человек (при том, что общая численность населения возросла). Усилились изоляция и дрейф генов -когда при одновременной гибели нескольких десятков человек редкая разновидность гена могла полностью исчезнуть либо, напротив, стать преобладающей. В этих условиях популяции- соседи приобретали различия за очень короткий период эволюции.
Но даже малочисленные группы в мезолите прокормить было нелегко. Не удивительно, что возросла конкуренция между группами – а с ней и необходимость отличать «своих» (то есть родственников, носителей одинаковых генов) от «чужих». В плотно заселенных экосистемах это обычная проблема, которая у животных решается за счет дифференциации внешности (чаще окраски) и поведения (в первую очередь брачного). Не является исключением и человек.
Яркий пример – Гвинея-Папуа, остров бесчисленных долин и буйства жизни, где виды животных, теснясь, распадаются на множество разновидностей, одна другой причудливее. Не отстает и человек – нигде больше на Земле не наблюдается такое разнообразие аборигенных физиономий, наречий и ритуалов. А способы украшения тела с одной Новой Гвинеи затмят пестротой выставку национальных костюмов всей Евразии. А языки! Говорят, что задача языка – объединять людей. Но, похоже, наоборот – разделять, уточнять различия между группами. В нашем примере, Гвинее-Папуа, языковые различия соседних племен нередко столь велики, что они совершенно не понимают друг друга. Точнее, «враг врага» – аборигены вели (и ведут) непрерывную межплеменную войну, «охоту за головами», на которой прическа и манера говорить играют роль кокарды и погон (а голова – знамени?). И такая ситуация была достаточно распространена в доцивилизованную эпоху.
Скученность, конкуренция, война – слагаемые отбора у человека. Под их воздействием внутри групп возросли центростремительные силы («быть такими, как мы»), а между группами – центробежные («быть не такими, как они»). И человеческий род стал дробиться на множество устойчивых рас, теснящих друг друга.
Еще один фактор расообразования – смешение. Оно порождает группы межрасовых метисов (таково, например, коренное население Алтая и Казахстана). А еще оно позволяет популяции вобрать гены автохтонного – местного населения (или наоборот, мигрантов), что нередко придает ей необычность, резкие отличия от соседей – таковы японские айны.
Роль смешения менялась. В палеолите, в эпоху постоянных миграций, это была ведущая сила. Позднее, в мезолите и неолите, наоборот, усилилась изоляция, обеспечившая «сгущение» рас. А затем, в эпоху металла, смешение снова стало набирать силу. И набирает по сей день – похоже, вскоре человечество целиком станет метисным. Расы исчезнут, и разговор о них потеряет смысл.
Что такое Homo sapiens? Примат с повышенными хищностью, мигрантностью и военной хитростью. Расхожая точка зрения: «сапиенсы – это мы». На самом же деле, разнообразие сапиенса очень велико, даже колоссально. К этому виду относят множество двуногих приматов последних 200-300 тысяч лет. Сапиенс – это пигмей бамбути и чукча, неандерталец и кроманьонец, чудовищный «человек из пещеры Брокен-хилл» и элегантный британец. Иные настолько архаичны ликом, что едва ли кто из нас отважился бы назвать их «мы». Однако у них крупный «разумный» мозп Так, у неандертальца его объем (1600 миллилитров) существенно превосходит современных австралийцев (1100 миллилитров). Некоторые формы сапиенса различаются на полметра по длине тела, другие – на полцентнера по весу. Пестрота этого вила – результат приспособления к самым разным условиями обитания.
Если Homo sapiens – вид «пестрый» среди прочих видов, то его подвид Homo sapiens recens (к которому относимся и мы с вами) среди подвидов уже «наипестрейший». И причина тому не только разнообразие местообитаний, но и вмешательство «естественного искусственного отбора». Чем, в целом, выделяется наш подвид среди прочих приматов? Полагаю, способностью выживать в условиях скученности.
Поясню. У всякой экосистемы, как и биосферы в целом, есть некий объем жизненного пространства, вмещающий, допустим, двести тысяч медведей или пару миллионов бобров. Человек – крупное, прожорливое млекопитающее с большой кормовой территорией. Поэтому первоначально биосфера была «рассчитана» всего на десяток-другой миллионов двуногих приматов тропических саванн. В дальнейшем человек заселил другие биомы Земли, искусственно расширив «вместимость биосферы». Однако в теплых ареалах плотность населения уже давно (вероятно, около полусотни тысяч лет назад) перевалила экологическую норму. А затем появились поселения, города – настоящие «экологические тюрьмы»…
Именно перенаселенность спровоцировала усиление отбора на инфантильность. Ведь способностью быть «в тесноте, да не в обиде» обладает молодежь, будь то мальки, щенки, птенцы или младшие школьники. Для взрослого их галдеж и мельтешение нестерпимы: «А ну-ка замолчите, а то я с ума сойду!». Ряд качеств, сделавших человека человеком: подвижность мышления, коммуникабельность, лингвистичность, склонность к учению, игре и ласке, а также умение приспособиться к стрессу, характерны именно для детенышей. Впрочем, отбирались скорее не сами качества, а сопряженные с ними сигнальные особенности внешности: небольшие челюсти, округлая голова, «симпатичное» (читай детское) лицо.
Как известно, «детские» черты внешности – мощный сигнал, подавляющий агрессию и запускаюший покровительственное поведение (видоизмененные формы которого – проявление дружелюбия и сексуального влечения). Оттого пухлые губы, высокий лоб и большие глаза кажутся нам симпатичными или сексапильными. Кстати, отбор на инфантильную внешность породил моду на «очень стройных девушек», фактически обладающих пропорциями неполовозрелых девочек. Притом, что в естественных условиях больший «экологический успех» имела бы фигура фрекен Бок, нежели Барби.