Страница 9 из 48
Потоцкий на глазах публики сталкивал лоб-в-лоб старое с новым. Все прежние методики добычи электричества из навоза и подсолнечного жмыха он дерзко высмеивал, обзывая позавчерашним днем человечества. Как молодой счастливый папаша о ненаглядном чаде, глава «Биотеха» рассказывал о волшебном микрогрибе из Патагонии: тот, представьте, умел превращать древесные отходы в близкий аналог дизельного топлива. Правда, пока целая грибница за день могла надоить из громадного полена не больше наперстка солярки, однако увеличение выхода продукта было делом техники.
Если методом генной инженерии скрестить во-он тот грибок с вот этой морской губкой — «полифера спонгиа», — то биологическая фабрика заработает с удесятеренной скоростью. Да и вообще, гордо заявил Потоцкий, генетическое конструирование на базе этого природного уникума позволит делать все! Все! От невиданной приправы к шашлыку до новейшего лекарства от насморка…
Болеслав сказал «лекарство» — и я сразу позабыл про грибки, клещей, навозных жучков и прочую дрянь. Я понял, зачем я здесь.
Вернее, так: я по-прежнему не догадывался, для чего президенту Кораблеву эпохи запоя понадобилось запланировать визит в вотчину Болеслава, зато я твердо знал, какую реальную пользу президент Кораблев эпохи последствий запоя может извлечь из своего визита. Надо перенацелить Потоцкого на другое, более важное! Уж чем-чем, а острой нехваткой энергоносителей Россия сроду не страдала. На кой хрен нам сдалось дорогое искусственное дизтопливо, когда дешевой нефти у нас пока еще — качать не перекачать? Панацею от главной русской болезни — вот что, милые, надо искать.
Разумеется, человеку моего ранга было несолидно первым заикаться на эту тему. Идея должна была родиться в гуще простого народа, а уж потом я, его президент, позволю себе откликнуться на заботы и чаяния нации, поддержав инициативу снизу. Ну, и где тут народ?
— Болеслав Янович, я хотел бы теперь пообщаться с трудовым коллективом, — прервал я на полуслове песнь во славу генетики.
Дисциплинированный Потоцкий тотчас же заткнул фонтан и принялся жестами сзывать к нам толпящиеся в отдалении синие халаты и синие шапочки. К моему великому сожалению, простые гегемоны РГК выглядели до неприличия румяными, чистыми и умытыми. Следов бурно проведенных выходных на их лицах я не обнаруживал. Ладно, решил я про себя, рискнем. Другого народа у меня поблизости нет.
— Вот ты! — Я указал пальцем на молодого упитанного парня с розовым поросячьем лицом. Мои секьюрити обшмонали счастливца, и тот был допущен до президентского рукопожатия. — Ответь мне, голубчик, о чем, по-твоему, мечтает по утрам человечество?
— С древних времен? — почесав репу, уточнил свинопарень.
— С самых что ни на есть древнейших, — подтвердил я. Неужели мне подфартило с первого же раза? Ну, колись, не тяни!
— Хм… даже не знаю, Денис Анатольевич, — после долгой паузы сказал свинопарень и неуверенным тоном добавил: — Может быть, о философском камне?
— О философском… о че-е-е-ем? — Я вытаращился на него. От неожиданности замешкалась даже чугунная дрянь у меня в черепе.
— Если говорить языком физики, то о методе трансмутации любого металла в золото, — стал просвещать меня этот чертов умник. — Средневековые алхимики… скажем, Раймонд Луллий или Роджер Бэкон… ведь они веками мечтали выполнить заказ сюзеренов…
Ну я попал! Луллий-хренуллий. Спасибочки тебе, Потоцкий, за работу с кадрами. И это теперь называется рабочий класс?!
— Как фамилия? — спросил я умника и внимательно к нему пригляделся. Чего-то он весь из себя брюнет, это не к добру.
— Райхельгауз! — доложился свинопарень, выпячивая живот.
Оп-па. За то вас и не любят, злобно подумал я и жестом отослал умника обратно в строй. Нормальные люди думают по утрам о наболевшем, а эти — о золоте, все о золоте… Может, хоть вон тот скажет правильно? Морда у него, кажется, пролетарская.
— А твоя как фамилия? — Я указал на следующего кандидата.
— Туминас!
Час от часу не легче. Прибалт. Потоцкий что, одних некоренных к себе принимает? Брезгует русским народом?.. Я опросил еще нескольких, и худшие мои опасения подтвердились: в дружном рабочем строю под синими шапочками и синими халатами притаились нацмены, как на подбор: Каменькович, Фоменко, Гинкас, Жолдак, Штейн и Шапиро. Все они делали вид, будто не понимают моих намеков, и говорили о чем угодно, кроме главного. Эти хитруны разве признаются, что у них тоже трещит башка по утрам?
Уже почти отчаявшись, я выбрал наугад какого-то высокого, модно-небритого, с кругами под глазами. Тоже чернявоват, конечно, но у него хоть нос картошкой, а не баклажанчиком.
— Как фамилия? — Я поманил его пальцем.
— Серебрянников!
Звучит вроде по-русски. Может, ты-то хоть выручишь своего президента? Напрягись же, гегемон, вся Россия от тайги до британских морей ждет твоего заветного слова. Не подведи.
Я посмотрел небритому прямо в глаза и медленно, вбивая между словами огромные паузы, спросил у него в упор:
— О чем — мечтает — человек — утром — понедельника?
— Дык опохмелиться… — вздохнул Серебрянников. Спаситель мой!
— Во-о-о-от, Болеслав Янович! — Я, торжествуя, повернулся к Потоцкому. — Видите, о чем мечтают простые граждане! Примите это во внимание, и чтобы вечером же экспериментальный образец нового средства от похмелья был у меня в кабинете. Вам ясно?
— К вечеру можем не успеть, — замялся Болеслав. — Разве что попробовать синтезировать к завтрашнему утру…
Я представил себе, как весь долгий день и еще всю долгую ночь в моей разнесчастной голове будут танцевать чечетку, — и без церемоний погрозил Потоцкому кулаком. Вроде бы в шутку, но так, чтобы он проникся всей серьезностью президентского поручения.
Когда от аспирина никакого проку, а водку организм не принимает, человек может стать оч-чень опасным. Лучше со мной не спорить.
— Никаких «завтра», Болеслав Янович. Жду результата сегодня же.
Я вырос в старом трехэтажном доме окнами на проспект. Архитектор спроектировал в этом доме три входных двери: две парадные, с портиками, и одну черную. Сколько себя помню, оба парадных входа были всегда наглухо заколочены. «Чтобы не шастали взад-вперед, — объясняла бабушка. — И чтоб не тратиться на швейцара».
В Кремле примерно то же самое. Из шести въездных ворот пять, мне кажется, уже лет сто не открывались на вход и на выход. Въезды через Тайницкую и Константино-Еленинскую башню, Троицкие и Никольские ворота — уже история. Даже ворота Спасские, для царей и послов, теперь лишь украшение. Большому начальству и нам, смертным, положено пользоваться одними только Боровицкими.
Зато экономия на охране. Всего пять офицеров внутренних войск обслуживают пять металлодетекторов и пять интраскопов для сумок.
Естественно, очередь. Суета. Тихая ругань. Охранники злобятся. Раньше и здесь, и на таможенных терминалах дежурили прапоры, но с тех пор, как их в России отменили, места заняли лейтенанты. А повысить оклады никто не догадался. Это тоже не умиротворяет.
Те немногие, кто сидят в машинах с номерами из кремлевского гаража, конечно, не досматриваются и проезжают охрану, даже не опуская тонированных стекол. Зато нас, ремонтников-иностранцев, лейтенанты могут помучить по инструкции. Мы, ремонтники, всего на одну ступенечку в иерархии выше туристов. С теми никто из лейтенантов вовсе не разговаривает, как с людьми. С нами хотя бы здороваются и изредка даже говорят «пожалуйста»: «Пожалуйста, поднимите руки. Пожалуйста, выньте все из карманов…»
Мне сегодня везет. У рамки номер три дежурит Олег Зеленко. За неделю, пока он ежедневно водил ручным сканером по моей спине, груди, ногам и копчику, мы с ним успели переброситься тремя десятками нейтральных словечек. Олег сам родом из Белой Церкви, а я там когда-то служил, и это — достойная тема для разговора.
В принципе, я много где успел послужить, а те места, где нигде не был, хорошо знаю по книгам и понаслышке. Человеческий контакт в моем деле жизненно необходим. Здешней техники-то я не боюсь: арочные детекторы откалиброваны так, что не реагируют на все, что мельче складного ножа. Ручняки поднимают писк только на железо и молчат в присутствии цветмета — если, понятно, ты не проносишь с собой слиток. Трехмерные сканеры ручной клади могли бы стать проблемой, но их здесь пока нет, а обычные интраскопы дают плоскую картинку. Чем больше в сумке ремонтника всяких мелочей, тем труднее разобраться, какой силуэт что обозначает.