Страница 19 из 21
Олимпиадой Игнатьевной. - Извольте говорить.
Наташа молчала.
Родственница повторила ей свой вопрос.
- Я не могу любить человека, которого не знаю, - произнесла Наташа тихим голосом, - а обманывать я не умею… Бог видит, я не хотела бы огорчать маменьку, но…
- Боже мой, господи! до чего я, несчастная, дожила! - простонала Олимпиада
Игнатьевна. - Лучше бы господь прибрал меня. Ох, как тяжело мне!
- Полноте, полноте, голубушка, не гневите бога, - сквозь слезы и в один голос произнесли две родственницы, сидевшие возле нее.
- Наталья Николавна! сжальтесь над вашею матерью! - продолжала одна из них, обращаясь к Наташе, - посмотрите на нее, что вы, в самом деле, убить ее, что ли, хотите?
Побойтесь бога…
- Маменька! я умоляю вас всеми святыми, не принуждайте меня, - сказала Наташа, бросаясь к ногам матери. - Мое решение твердо. Я люблю Григорья Алексеича. Я вам сказала, что я люблю его; если вы не захотите благословить нас, я покорюсь вашей воле, я останусь с вами, я не оставлю вас, но я ни за кого на свете не выйду замуж, ни за кого!
- Мне не нужно непокорной дочери, - сказала Олимпиада Игнатьевна, - я отрекаюсь от тебя заранее при всех родных. Вот все свидетели. Прахом родителей моих клянусь тебе, что я отрекаюсь от тебя, если ты не исполнишь моей воли…
- И ты еще после этих слов будешь сметь противиться священной для тебя воле? - произнес строго дядюшка-откупщик, - и твое сердце не смягчится воплем матери, которая носила тебя под сердцем? И ты еще осмеливаешься повторить, что ты любишь не того, кого избрала тебе мать?
Наташа молчала.
Все родственники, исключая доброго и безмолвного Ардальона Игнатьича, с ужасом взглянули на Наташу и потом, посмотрев друг на друга, пожали плечами, как будто хотели сказать:
"Ну, это уж пропащая девушка!"
- Если так - с этой минуты у меня нет более дочери! - прошептала Олимпиада
Игнатьевна умирающим голосом, - уведите ее от меня, друзья мои, - это последняя моя к вам просьба, скажите ей, чтобы она никогда не смела показываться мне на глаза. Я ее не могу видеть.
Наташа встала и хотела идти, но не могла. Она пошатнулась. Ардальон Игнатьич поддержал ее.
- Наташенька, друг мой, - сказал он, всхлипывая, - прошу тебя, покорись маменькиной воле. Не доводи себя до греха. Мне очень жалко тебя.
Но Наташа уже ничего не могла отвечать ему на это. Она лежала без чувств на руках его. Ее вынесли из комнаты.
Когда она пришла в себя, родственники попытались еще раз убеждать ее, но все было напрасно. Делать было нечего. Они разъехались и быстро разнесли вести о Наташе по всей губернии. Вся губерния приняла глубокое, искреннее участие в положении
Олимпиады Игнатьевны, и все (в особенности маменьки) дивились, как могла Захару
Михайлычу, на старости лет, прийти нелепая мысль просить руки безнравственной, наглой девчонки, которая почти перед его глазами амурилась не только с Григорьем
Алексеичем, но даже и с своим двоюродным братом! Слухи о безнравственности Наташи заставили даже поручика Брыкалова в пьяном виде дня три сряду прохаживаться мимо окна ее. "А черт ее знает: может быть, я и приглянусь ей", - думал он… И при этой мысли поручик Брыкалов прищелкивал языком. Но сильнее всех действовала против Наташи
Агафья Васильевна. Она не удовлетворилась клеветами и сплетнями, которые распускала на ее счет, и послала безыменное письмо к Захару Михайлычу, начинавшееся так:
"Некто, особа, принимающая в вас горячее участие, считает долгом христианским предостеречь вас, ибо девушка, за которую вы сватаетесь, самого дурного поведения, что достоверно известно особе, пишущей сии строки, и она находится в связи с Григорьем
Алексеичем Л** поныне…" и прочее и прочее.
- Уж не бывать ей генеральшей, не бывать, - повторяла Агафья Васильевна, - уж я не допущу до этого! Нет! как своих ушей не видать ей генеральства! Вишь, на какую высоту хочет взобраться. Но уж я втопчу ее в грязь, достигну своей цели!
ГЛАВА XII
Страшная, тяжелая тишина, предрекавшая новые бури, водворилась во всем доме после родственного совещания. До Наташи только по временам долетали стоны, ее несчастной матери. Ни к обеду, ни к чаю, ни к ужину никто не сходился. В продолжение нескольких дней обедал только один Петруша, да и то в своей комнате. Два дня Наташа была в каком-то оцепенении и только на третий день, к вечеру, написала Григорью
Алексеичу:
"Вы были правы… Я обманывала себя. Мне хотелось уверить себя, что маменька любит меня не для себя только, - но теперь я все вижу ясно… Сколько времени я вас не видала… и как страшно тянется для меня время, если бы вы знали! Часы мне кажутся днями, дни - месяцами… Вы, я думаю, знаете все, что у нас происходит… Я вот уже третий день как одна, совершенно одна. Для меня теперь все кончено. Маменька и все родные отреклись от меня. У меня не осталось никого… Я не могу долее оставаться здесь… Если бы не мысль, что вы любите меня, - с этой мыслью я готова переносить еще больше, - я не знаю, что было бы со мной! Спасите же меня. Моя участь в ваших руках… Ваша
Н.
P. S. Поскорей отвечайте мне на это. Ответ ваш пришлите сюда с надежным человеком и велите отдать его Лизавете, дочери нашей ключницы. Я в ней уверена. Иначе письмо ваше могут перехватить".
Письмо это через два часа было уже в руках Григорья Алексеича…
Сергей Александрыч, несколько утомленный, в приятной неге лежал перед камином в своем кабинете в ту минуту, когда Григорий Алексеич вошел к нему, бледный как смерть, сжимая в руках письмо Наташи.
- Прочти это, - сказал Григорий Алексеич, отдавая ему письмо.
- Bravo! - произнес Сергей Александрыч, прочитав его. - Ай да Наташа! Я не ожидал от нее такой храбрости! Какова! Ну что ж? Похищать так похищать! я к твоим услугам. Вот наделаем мы суматоху в губернии-то!
- Умоляю, оставь свои шутки: они не у места. Дело идет об участи человека, о его будущности. Это игра на жизнь и смерть!
Григорий Алексеич схватил себя за голову и начал прохаживаться по комнате.
- Тебе легко так судить, - говорил он, останавливаясь перед Сергеем
Александрычем, - но если бы ты был на моем месте!
- Я не желаю быть на твоем месте, - возразил Сергей Александрыч.
- То-то и есть! Если бы ты мог представить себе, что я перестрадал, перечувствовал в эти дни…
- И какой же результат всего этого? - возразил Сергей Александрович, - подвинулся ли ты хотя на один шаг к решению гамлетовского вопроса: "Быть или не быть?" - жениться или нет? Теперь уж колебаться поздно… Решайся на что-нибудь.
- Решаться! - повторил Григорий Алексеич мрачно. - Выслушай меня… Еще за несколько минут перед этим письмом я сомневался в самом себе, колебался, не знал, что мне делать… Это письмо решило наконец все; оно показало мне самого меня в настоящем свете… Я не могу любить глубоко, с самоотвержением. Нет, не могу, я вижу это. Моя любовь в голове, в мечте, а не в сердце, не в действительности. Я принимал экзальтацию за истинное чувство, точно так, как мальчишка, как какой-нибудь Петруша, например, принимает "раздражение своей пленной мысли" за поэзию! Человек, истинно любящий, прочитал бы это письмо с восторгом, он не задумался бы над ним ни одной секунды, а я…
Меня бросило в лихорадку от этого письма, как презренного труса. Когда действительность схватывает меня за руку и требует решительного ответа, я отступаю от нее с ужасом, брак кажется мне страшнее смерти. Она с полною доверенностью бросается ко мне, ищет во мне своего спасения, а я скрываюсь от нее, я бегу от нее, я оставляю ее на терзанье палачам. Я ничего не могу для нее! Я довожу ее до последней крайности и тут только в первый раз сознаю свое жалкое бессилие, свое ничтожество сравнительно с нею.