Собрание Стихотворений

1908. Октябрь, Дедово

БАЛЛАДА О ГРАФЕ РАВЕНСВУДЕ[93]

В дни глухие зимы, когда едешь с трудом, И метели и полях визжал и ревут, В фамильное графство, в свой дедовский лом Возвращается граф Равенсвуд. Он уже на границе отцовских земель Узнает, что знакомо с младенческих дней: Над колодцем высокая древняя ель И снегами засыпанный Тэй. Украшает зима вековые дубы, Серебристой порфирой убрав; Сладок воздух родной! Возвестил гул трубы, Что домой возвращается граф. Но не шумная встреча прицельна ждала: Ни родных ни друзей в опустелых стенах, Только старая няня его обняла, Со слезами на слабых глазах. Он повесил от крови заржавленный меч, Прошел амфиладу померкнувших зал: В столовой камин просыревший разжечь И ужин накрыть приказал. Мерцаньем свечей озаряется мрак, Граф салится за ужин с любимцем пажом, А вьюга по окнам стучит, словно враг, Незримый, грозит мятежом. Но пускай за стенами метели ревут! Драгоценного кубок вина осуша, Веселее на слуг поглядел Равенсвуд, И в глазах заиграла душа. И старую няню граф подозвал, И подал ей кубок, сказавши: «Мой дед Отца попеченьям твоим отдавал, Покидая свой дом для кровавых побед». И няня: «Скажи, господин мой, зачем Ты нас посещаешь глухою зимой? Надолго ли снял ты изрубленный шлем, Надолго ли ты возвратился домой?» И нахмурился граф. «Я не знаю и сам, Зачем я приехал, уеду когда: Довольно на зависть злым небесам Равенсвудова счастья сияла звезда! Мне осталось немного до первых седин: Рано вышел я в поле и рано устал. Всё — враги, да враги, всё — один, да один… Истребляя врагов, я друзей не достал. Все боятся меня, ненавистен я всем: В каждой трапезе — яд, в каждой ласке — кинжал. Стал печален мой конь, и заржавел мой шлем, От которого враг, как от солнца, бежал. Я обид короля гордым сердцем не снес, Только детям рабов — трепетать при дворе! Я им правду сказал и, слабеющий пес, Приползаю издохнуть в родимой норе». И няня: «Забудь про обиды двора, Иное и высшее счастие есть: Мятежному сердцу смириться пора, Для радостей мирных, для неги расцвесть. Лишь звери живут неустанной борьбой. Довольно ты рыскал в поту и крови… Здесь девушек много: женись на любой, Покорствуя сладкому игу любви. И юную нам подари госпожу, И графа — наследника отчих земель… Какими заботами я окружу, Дитя Равенсвуда, твою колыбель!» Граф по столу стукнул!: «Старуха — молчи! Сумею прожить без советов твоих. Иному сияние брачной свечи: Плохой я, старуха, жених. Уж в матернем чреве проклят Равенсвуд, Струится по жилам проклятая кровь! Что люди везде преступленьем зовут, Зовут Равенсвуды — любовь. Солгал я, старуха! Не гнев короля Погнал меня вдаль, хоть ярилась зима. Любовью моей осквернится земля: Она — как пожар и чума». И няня на графа глядит своего, Замолкла. А он, грозной тучи черней: «О старой графине не слышно ль чего, О матери бедной моей?» — «Ничего не слыхать о моей госпоже. Я сумела старушью тоску перемочь… Шесть долгих годов миновали уже, Как она убежала в ненастную ночь». Граф слуг удалил, и, наполнивши вновь Свой кубок с гербом золотого орла Вином, как засохшая, темная кровь, Присел у камина, где рдела зола. И лесничего он для беседы призвал, И кубок со старой искусной резьбой Вином ароматным ему наливал, Посадив у огня пред собой. «Побеседуем, старый и верный слуга, У камина за чашей, вдвоем. Не видать ли в округе какого врага, Всё ль покойно в поместье моем?» — «Всё цветет в твоем графстве на зависть судьбы: По селам богатеет народ, Невредимы твои вековые дубы, За оградами рвов и болот. Ни одну заповедную древнюю ель По дубравам не тронул враждебный топор, И далёко, на рынках, известна форель Из твоих полноводных озер. В воскресенье красотки твоих деревень Разнаряжены в бархат и шелк. Благоденствуют все… Только третий уж день Появился в окрестностях волк. Ни одной он овцы не похитил из стад, Он — детей запоздалых гроза. Говорят, что у волка того… говорят… У него человечьи глаза. Толпа удальцов, не боясь угроз, Его убить собралась, Но все разбежались: никто не снес Огня сумасшедших глаз. Говорят, что он рыскал прошедшую ночь Недалёко от наших мест; Я с винтовкой стерег, а жена и дочь, Просыпаясь, творили крест». И лесничий умолк. Граф сказал: «Этот волк Не опасен для стад и сёл! Ни к кому, ни к кому, лишь ко мне одному, Лишь за мною одним он пришел. Ты, лесничий, винтовку свою разряди И народ извести, протрубивши в трубу: Кто волка убьет, повисит посреди Равенсвудовых рощ на высоком дубу!» И едва произнес, как, в двери вбежав, В непонятном испуге лепечет паж: «У ворот старушка какая-то, граф, Стучится и в замок просится ваш. В лохмотьях она, оперлась на клюку, В другой руке — дырявый мешок, И голос грубый, под стать старику, На подбородке — серый пушок. Давно стучится, давно клюкой В ворота замка упорно бьет, То вдруг заплачет с ужасной тоской: И воет, и лает, и вас зовет». И вскочил Равенсвуд, словно шершень его Внезапно ужалил в пяту: «Старуху от замка прогнать моего, Всю ночь сторожить на мосту! У всех бастионов держать часовых! Поддерживать яркое пламя костра, Чтоб видеть я мог из покоев моих Сигнальный огонь до утра. Нам грозного надо врага побороть, Господина не выдайте, слуги, врагу: Спасенье в крови, но — свидетель Господь! Я мать убить не могу». Граф спал до рассвета немного минут, И няня шепталась с лесничим вдвоем. Так первую ночь проводил Равенсвуд В наследственном замке своем. вернуться

93

Баллада о графе Равенсвуде (с. 212). Написана по мотивам произведений Вальтера Скотта.