Страница 15 из 41
Размеры нашего океана суши отражены во всем объективном и субъективном. Это многососедское положение (конкурент — только Китай), размах и гигантомания, освоенческая психология и характер, не раз описанные.
К тому же этот океан асимметричен. Основных осей асимметрии, как минимум, четыре: Север-Юг, Запад- Восток, центры-периферия и русское ядро — этнические ареалы, автономии. Однако каждая специфична, чем-то отличается от общемировой. И очень своеобразны их сочетания. Так, западно-восточная асимметрия явно лишена того глобального и фатального этнокультурного контекста, который всем известен по Р. Киплингу: Запад есть Запад, Восток есть Восток... Но как же им тут не сойтись, если границы Европы и Азии условны и наша Азия-Сибирь есть та же, только попозже и пореже освоенная Россия, а процент русских там, по статистике, выше среднего по стране!
В Европейской России чем южнее, тем как бы восточнее за счет буддистов калмыков и исламских народов Кавказа. А в стране в целом чем восточнее, тем как бы севернее, поскольку холоднее (Петербург и Магадан лежат на одной широте, но морозы стоят в одном случае 4,5 месяца, в другом 7, температуры января -8 и —20 градусов). В горах Приморья зона нормативного Крайнего Севера доходит до широты Прованса. Причина: восток гористее, а с движением вверх все «суровеет» еще быстрее. Это определенно одно изограничений пространственного развития.
Но им одним не объяснить того факта, что России, в отличие от США и Канады, не удалось создать мощного полюса расселения и экономики у Тихого океана. Почему многие волны освоения, инвестиции и т. п. туда не доходили, а оседали, гасли в Сибири? Видимо, из-за расстояний и коммуникаций; на поезде пересечь страну из конца в конец можно с начала XX века, а на автомобиле трудно и по сей день. Так или иначе, вышло, что в России чем восточнее, тем периферийнее, дальше от главных центров своей страны, но ближе к мощным, быстрорастущим центрам азиатских соседей-гигантов.
Это давно порождает опасения и... проекты великих переселений россиян или граждан СНГ на восток для выравнивания по «Великой Китайской демографической стене». Сколько же нужно людей, чтобы сравнять плотность населения регионов юга Сибири и Дальнего Востока с северокитайской? Расчеты показывают, что 500 миллионов, а это почти вся зарубежная Европа от Лиссабона до Донецка. Значит, так проблему не решить. Впрочем, ее отчасти смягчает климат нашего Севера, куда южане едут только за самым длинным долларом.
Одноплановая (западно-восточная, северо-южная или иная) асимметрия — в мире в общем-то не редкость. Однако, в отличие от США, Канады, Бразилии и «тонзурной» Австралии, ее у нас дополняет не окраинность, а глубинность главных центров, их удаленность от морей и границ. Расстояние 20 городов-лидеров России до открытого моря достигает 730 километров. На Американском континенте и в ЕС оно в три-шесть раз меньше.
Глубинность возникла в ходе сдвига на восток и усилилась к концу XX века, когда выросла роль срединного индустриально-экспортного «хребта», вытянутого по оси Таймыр-Ямал- Урал-Волга и «наискось» скрепляющего запад России с ее востоком. Для экономики (затрат на добычу и грузоемкие поставки за рубеж) это не очень удачно. Для единства и безопасности страны — скорее наоборот.
Трение пространства — обшая проблема гигантов — обостряется в России периодически. В 1830-1840-х годах сам царь Николай I считал расстояния ее проклятием. Почему именно тогда? Да петому что страна отстала с устройством железных дорог, уже сжавших дистанции в Европе; национальный комплекс неполноценности возникал (как он обычно возникает) от неприятного сравнения. К XX веку разрыв сократили, а теперь он снова налицо, и снова не столько из-за самих расстояний, сколько из-за способов и цен их преодоления. Мы застряли в эпохе не очень быстрых, технически не лучших поездов.
Этот пока самый народный транспорт в 90-х годах сократил перевозки грузов в шесть раз, а пассажиров — вдвое. Большинству провинциалов поездка в Москву в эти годы обходилась в 1,5-3,5 раза дороже, чем в советское время; жителю Забайкалья и юга Дальнего Востока дорога в Европейскую Россию и обратно стоила двух месячных доходов.
За три часа от Москвы можно выехать за пределы 200 километров — расстояния до Рязани, Калуги, Твери, Владимира — лишь по Октябрьской дороге. А ведь из Парижа за три часа с небольшим можно доехать до Лондона, Амстердама, Кельна, Франкфурта, Штутгарта, Марселя, Бордо, покрывая до 500-750 километров. В ближайший к Москве город-миллионер Н. Новгород (450 километров) поезда идут семь часов: ни за день обернуться, ни толком выспаться.
Вообще-то при наших расстояниях Интернет и сотовая связь — пожалуй, более доступное, надежное и эффективное средство интеграции, чем классический транспорт, капиталоемкий и, в отличие от связи, дорожающий. Накладываемые пространством офаничения эти новые технологии информационной эпохи снимают, конечно, лишь частично, но зато быстро. И сулят прорывы именно там, где правота геодетерминизма, старого или нового, кажется бесспорной.
Вписаться бы еще в производство таких технологий* Любых, в каких сможем преуспеть, но не вчерашних, а завтрашних. Ведь если мы пропустили целых полволны Кондратьева (то есть электронный бум 1975-2000 годов), то можем еще сделать ставку на следующую, которая обещает быть биотехнологической или же информационнобиотехнической. Но туг я не специалист и умолкаю.
А как же с геодетерминизмом и с выводами его неожиданного адепта А.П. Паршсва? Его главная правота, по-моему, состоит в том, что базовые отличия существуют и их никак нельзя игнорировать: такой индетерминизм всегда себе дороже. Россия в самом деле ограниченно конкурентоспособна на рынке массовых изделий широкого спроса, где ключевую роль играет экономия издержек. И причины, в самом деле, трудноустранимы. Нам не изменить климат, хотя он меняется сам, в том числе под влиянием нашей деятельности. Нам не уйти и от российских расстояний — если, конечно, мы не хотим потерять саму Россию. Отсюда повышенные затраты на жизнеобеспечение, энергию, транспортировку грузов и удорожание многих товаров. К тому же они (и увы, слишком часто) уступают импортным по качеству.
Это уже проблема иного рода. Но выход сторонники изоляции предлагают все тот же — укрыться от «радиации» мирового рынка зонтиком протекционизма, высоких таможенных барьеров. Вот только поможет ли это отечественному производителю и как скажется на потребителе отсутствие соревнования, реальной конкуренции, той самой щуки в море, без которой карась умеет только мирно дремать?
Нужно задать себе и другой вопрос: разве сырьевая или масс-потребительская модели развития единственно возможные и лучшие? Это модели для «третьего мира», а нам с ним не совсем по пути. Иные варианты: научно-биотехнический (видимо, на ближайшую четверть века), научнокультурный, культурно-экологический. Ведь хотим мы или нет, а старый крот истории роет дальше, социально-экономические эпохи сменяют друг друга, меняя задачи и приоритеты развития, целые поколения техники и технологий, производительных сил — что когда-то блестяще показал Н.Д. Кондратьев. И какая стадия сменит первую постиндустриальную, неизвестно. Быть может, на смену информационным технологиям придут информационно-культурные и экологические.
Ну. а Россия — великая культурная и великая экологическая держава. Хотя пока неясно, когда и как можно будет капитализировать сии качества и на них зарабатывать. Экологические проблемы, уже всеми признаваемые, еще нс породили глобального экономического механизма их разрешения, кроме разве что торговли квотами на загрязнение атмосферы. По словам геоэколога Н.Н. Клюева, мировое сообщество не спешит содержать Россию (как и Бразилию или Индию) в качестве планетарного заповедника. Возможность изменить ситуацию, как всегда, зависит от внешних и внутренних факторов. И от глобальной смены экономических эпох, и от нашего им соответствия, что требует усилий, прежде всего интеллектуальных.