Страница 67 из 101
Далее стал жаловаться Игорю Ярослав Всеволодович:
— В измене обвиняют меня Ростиславичи и зять мой иже с ними. Говорят, мол, мы жизней своих не щадим, сражаясь с погаными, а ты, подлец, за нашими спинами с Кончаком о мире договариваешься. Кабы не Святослав, дошло бы у меня дело до войны с Ростиславичами. Вот какие дела, брат.
Но Игоря это мало занимало. Он стал расспрашивать Ольстина про греческий огонь и про басурманина, знавшего секрет его изготовления.
Ольстин поведал, что того басурманина пленили вместе с Глебом Тиреевичем и другими знатными половцами.
— И горшки, в коих то огненное зелье хранилось, тоже захвачены воинами киевского князя, — молвил Ольстин. — Взяли киевляне и машины огнемётные, кои поганые на быках да на полозьях по снегу до рубежей наших дотащили. Диковинные те машины, но Святослав повелел сжечь их.
«Вот бы мне заполучить этого басурманина либо зелье огненное, — размышлял Игорь, — навёл бы я страху на соседних князей. И с Киева, и с Суздаля спала бы нынешняя спесь».
Младшие сыновья Игоря, навестившие мать, первым делом рассказали ей про мадьярку, что живёт ныне у них в тереме на правах хозяйки.
Ефросинья подступила с расспросами к Алёне, которая сама недавно родила сына от Игоря и вроде бы как вступила в княжескую семью.
— Я-то думала, что ты в моей спальне хозяйничаешь, а это, оказывается, не так. Что за мадьярка? Откуда взялась?
— Князь из похода привёз, — ответила Алёна. — По слухам, ему её Кончак подарил. Жужой кличут.
Ефросинья усмехнулась:
— Чудное имя! Как будто пчелиное.
— Она и смахивает на пчёлку, мадьярка эта, — сказала Алёна. — Весь день порхает по терему, не присядет ни разу. Жужа князю нашему и служанка, и наложница, и кухарка, и знахарка. Скоро, чаю, главной советчицей станет.
— Ты-то ладишь с ней? — поинтересовалась Ефросинья.
— Я при детях состою и воли не меньше мадьярки имею, — горделиво ответила служанка. — Князь к сыновьям Жужу не подпускает, ибо по-русски она плохо разумеет.
— Муж мой всё так же с холопками путается?
— Жужой он увлечён, на шаг от себя её не отпускает. Вот как мадьярка его приворожила!
— Она красивая?
— К сожалению, — вздохнула Алёна.
— Неужто красивее тебя?
— Лицом вроде бы не красивее, — пожала плечами половчанка, — но очи у неё колдовские. Как взглянет, так у князя руки к ней и тянутся.
Ефросинья задумалась: значит, не тоскует без неё Игорь.
— У тебя-то с Вышеславом как? — осторожно спросила Алёна, знавшая о сердечных порывах княгини от неё самой.
— Да никак, — отмахнулась Ефросинья.
— Ну и зря, — осуждающе произнесла половчанка. — Не теряла бы ты время даром. Неужто тело своего не просит?
Ефросинья опустила глаза, боясь, что Алёна по ним всё прочтёт.
— Не теряйся, милая моя! — твёрдо сказала Алёна, взяв Ефросинью за руку. — Счастье женщины не только в детях, поверь.
— Боюсь я кары Господней, — призналась Ефросинья.
— Рождение ребёнка тоже грех, госпожа. Тем не менее никто из жён рожать не отказывается, — с лукавым выражением лица заметила Алёна. Она подтолкнула Ефросинью локтем: — Вышеслав-то поглядывает на тебя?
— По глазам его вижу, что желанна я ему, — прошептала та в ответ и обняла Алёну. — Мочи нету тёр петь эту муку!
Странное двойственное чувство владело Ефросиньей с той поры, как она поселилась в Путивле. Здесь всё ей было знакомо. Старый терем с покосившимся крыльцом и просевшими полами в некоторых светлицах второго яруса напомнил княгине пору юности, когда она приехала сюда с мужем, переполненная счастьем первых брачных ночей.
Здесь она родила троих сыновей. Отсюда провожала Игоря в первый поход...
Терем был всё тот же: со скрипучими дверями, с мышиной вознёй в тёмных углах, с грубыми росписями на стенах и толстых дубовых колоннах, поддерживающих своды.
Но Ефросинья была уже другая.
Если разум ещё пока удерживал княгиню от греховного увлечения, то сердце шептало ей о другом. Благо тот, кто занимал её помыслы, находился тут же.
До приезда Вышеслава в тереме никто не жил, кроме княжеского огнищанина, его жены и дочерей. Прибывший сюда Вышеслав лишь немного потеснил их.
У воеводы Ясновита был свой дом в Путивле, поэтому в княжеском тереме он появлялся не часто. Бразды правления городом были у него в руках, а Вышеслав был скорее изгоем, нежели советником. Местные бояре не жаловали Вышеслава за его привычку запросто общаться с простонародьем, приглашать в гости странствующих монахов и купцов, видавших разные страны.
«О чём с ними толковать? — с презрением говорили бояре. — О том, как в Царьграде иль в Колобжеге[99] живут? Так нам до того дела нет!»
Ефросинья с первого дня завела в тереме свои порядки, ясно дав понять, что отныне хозяйка здесь она.
Огнищанин Радим и Вышеслав княгине не перечили, уступая ей во всём. Ефимия, жена огнищанина, и обе их дочки настолько привязались к Ефросинье, что жили её заботами, грустили её печалями. Ефимия помнила княгиню ещё отроковицей, ибо сама в ту пору поселилась в Путивле, выйдя замуж за Радима.
И вот уже сколько лет пролетело!
Глава тринадцатая
ЗАМЫСЕЛ ИГОРЯ
Неласково разговаривал с сыном воевода Бренк:
— Пищу слухам да кривотолкам даёшь ты, Вышеслав, живя тут под одной крышей с женой княжеской. Иль сам не разумеешь этого? Поглупел, что ли, от книг своих?
— Не токмо я в тереме с княгиней живу, но и огнищанин Радим со своей семьёй, — возразил Вышеслав, стараясь подавить смущение под строгим взглядом отца.
— Радим прежде всего с женой живёт, — сердито сказал воевода, — ты же не женат... А Ефросинья к тебе милостива, это всем заметно. Люди не слепы и злы на язык, сын мой. Коль дойдёт до Игоря такой слушок, он супругу свою простит, известное дело, а тебя спровадит куда подальше. Смекаешь?
— Нет, не смекаю, — раздражённо ответил Вышеслав и отвернулся. — Зачем ты приехал, отец? Иль тебя Игорь подослал?
— Игорь не ведает, что я здесь. Хочу позвать тебя в дружину к Святославу Ольговичу, все при деле будешь. Племянник Игорев хоть и млад годами, но достоинством в отца пошёл. И умён, да будет тебе известно.
— Мне это известно, — отозвался Вышеслав.
— Святослав Ольгович, покуда жил в Чернигове, в учении книжном не меньше твоего преуспел. Он греческий и латынь знает, книг у него в тереме много. С самим епископом черниговским переписывается. Ты хотел смышлёному князю послужить, вот и послужи Святославу Ольговичу.
— Отпустит ли меня Игорь? — усомнился Вышеслав.
— Потолкуешь с ним по душам — отпустит, — уверенно произнёс Бренк. — Язык у тебя подвешен, я знаю.
— Мне нужно подумать, отец, — сказал Вышеслав, пряча глаза.
— Неужто ты уже снюхался с княгиней? — Бренк погрозил сыну кулаком. — Признавайся, дошло ли у тебя с ней до греха?
— Окстись, отец! — Вышеслав бесстрашно поднял глаза. — Как ты можешь молвить такое?!
— Ой, не лги! Не лги мне, Вышеслав! — грозил воевода. — С огнём играешь!
Вышеслав не пожелал продолжать разговор, сославшись на дела.
— Ты мне зубы не заговаривай, стервец! — проворчал Бренк. — Подождут дела твои. Не часто мы с тобой встречаемся. Сколь времени тебе на раздумье надобно?
— Месяц, — буркнул Вышеслав и, подумав, добавил: — А может, два.
Бренк скорбно покачал седой головой:
— Как есть, спелся ты с княгиней, Вышеслав. Не иначе, пригрела она тебя возле сердца своего. Вот напасть-то...
Раздражённые голоса встревожили Ефросинью, которая из женского любопытства находилась поблизости. Она сразу догадалась, что Бренк неспроста пожаловал из Рыльска.
Дождавшись, когда воевода уехал, Ефросинья поспешила к Вышеславу.
99
Колобжег — основан в IX в. поморскими славянами, позднее стал центром одного из поморских княжеств.