Страница 64 из 101
Не понравилось Ярославу ни письмо брата, ни тон его. Он-то считал себя правой рукой киевского князя, а выходит, Святослав его в подручных держит, чуть ли не помыкает им!
Ярослав в сердцах швырнул письмо в горящую печь и нервно заходил по скрипучим половицам обширной горницы.
«Не зря Игорь Святославич обиду держит на Святослава, — думал Ярослав. — Игорь ещё раньше распознал в Святославе эту привычку поучать и распоряжаться братьями своими, как слугами. Ростиславичи вон на равных держатся со Святославом, и ничего: А Владимир Глебович, даром что молод, даже на своём настоять может».
«А я что же, воли своей не имею? — спросил самого себя Ярослав. И сам же ответил: — Имею! Отныне мне старший брат не указчик!» Едва стало пригревать мартовское солнце, русские рати стали собираться под Василевом, близ Киева. Пришли туровопинские князья с дружинами, пришли оба Ростиславича. Святослав ждал Ярослава, но черниговцы так и не подошли к назначенному сроку.
Святослав послал гонца в Чернигов.
Ярослав ответил старшему брату письмом, в котором заявил, что не может воевать с Кончаком, ибо его боярин отправлен к нему послом.
Святослав стал звать в поход на половцев северских князей, а Ярославу отправил грамоту, в которой обвинил того чуть ли не в измене:
«Не я буду судить тебя, но Господь, за то, что ты восхотел мира с погаными, когда прочие князья ополчились на них».
Однако Ярослав не изменил своего решения.
Игорь сразу спросил у Святославова посланца, участвует ли в том походе переяславский князь. И, услышав в ответ, что участвует, наотрез отказался поддержать Святослава.
Как и в прошлом году, Игорь замыслил отдельный поход.
Он уже исполнил свою дружину и поджидал брата Всеволода. С племянником Святославом Ольговичем Игорь намеревался соединиться близ Путивля.
Игорь собирался следовать в том же направлении, что и объединённое войско Святослава Всеволодовича, но с таким расчётом, чтобы быть от него в стороне. Когда сойдутся ханы в сече с русскими князьями, Игорево войско тем временем зайдёт в тыл к половцам и захватит их становища, лишённые защиты.
— Таким образом, Святославу достанется слава, а нам богатство, — хитро усмехаясь, сказал Игорь Всеволоду. — По-моему, это справедливо.
Всеволод пришёл в восторг от затеи брата.
— Где твой стяг, Игорь, там и мой! — воскликнул oн.
За вечерней трапезой Игорь разглагольствовал, поучая сына Владимира, которому тоже предстояло идти с отцом в поход:
— Без хитрости в этой жизни не прожить, сынок. Смелым простаком всякий хитрец помыкает, ища в том выгоду для себя. Но коль ты смел и хитёр, сочетая в себе льва и лисицу, то меч твой будет непобедим, так как вступит в дело лишь там, где разум твой разъединит врагов твоих, тем самым ослабив их. Богатство же само потечёт к тебе, ибо иных ты ограбишь, пользуясь их слабостью, а иные будут рады откупиться от тебя, зная твою силу.
Затем Игорь заговорил о Святославе Всеволодовиче, о том, что он своими несправедливыми поступками унижает братьев своих в угоду Мономашичам.
Всеволод молча кивал головой, соглашаясь с Игорем, одновременно успевая набивать рот: до еды он был охоч.
Ефросинья, тоже находившаяся за столом, выразила своё недовольство гневными словами:
— В твоих поучениях, Игорь, больше зла, чем добра. Не настраивай Владимира против Мономашичей, ибо они всегдашние враги половцев. И ныне Мономашичи вместе со Святославом Всеволодовичем готова сразиться с погаными лицом к лицу, в то время как ты, словно тать, намереваешься заняться грабежом половецких веж.
— Уж не винишь ли ты меня в трусости, жена? — приподнялся за столом Игорь.
— Не в трусости, а в низменности твоих побуждений, — ответила Ефросинья, раскрасневшаяся от собственной смелости. — Не желая прощать обиду, ты готов не поддержать своих братьев в час, когда любые обиды должны быть забыты. Зачем ты восторгаешься благородными поступками древних полководцев, ежели эти поступки не вызывают отклика в твоей душе?! Опускаясь до низменности Иуды, ты желаешь и сына обрядить в столь же гнусные одежды!
Всеволод от изумления открыл рот, забыв про копчёный окорок в своей руке. Смела же у Игоря супруга — смела и умна! — попробовала бы его Ольга заговорить с ним в таком тоне, давно была бы бита.
Владимир переводил растерянный взгляд с отца на мать. Он был почти в отчаянии, ибо сильно любил мать и искренне уважал отца. Их разногласия были не редкость для него. Однако мать впервые позволила себе так заговорить с отцом при постороннем человеке.
Сравнение с Иудой вывело Игоря из себя.
— Убирайся в Путивль к своему обожаемому Вышеславу! — закричал он прямо в лицо жене. — Восхищайтесь там на пару мудростью Моисея и Соломона, благородством Цезаря и величием Юстиниана! Куда мне, грешному, до столь достойных мужей. Обо мне книг слагать не будут, и, стало быть, живу я не в пример потомкам, а себе в удовольствие.
Ефросинья поднялась из-за стола с дрожащими губами, слёзы вот-вот были готовы брызнуть у неё из глаз, и удалилась с высоко поднятой головой.
Игорь залпом осушил чашу с хмельным мёдом и облокотился на стол.
— Всё настроение изгадила, безмозглая гусыня! — угрюмо промолвил он.
Недаром потратил Кончак осень и зиму, собирая новое войско для похода на Русь. Несмотря на то что донские колена половцев возвели в великие ханы Елдечука, у Кончака осталось немало сторонников среди ханов и беков, готовых мстить русичам за смерть Кобяка.
Из лукоморских ханов с Кончаком особенно сблизился Глеб Тирпеевич, принявший христианство.
В орде хана-христианина было много бедных, безлошадных степняков, стекавшихся к нему отовсюду. Здесь были и незаконнорождённые сыновья беков и беев, лишённые наследства, и беглые рабы, и должники, и просто разбойники. Глеб Тирпеевич принимал всех, зачисляя их в своё войско, наполовину состоявшее из пеших воинов, что было необычно для половцев.
Своих пешцев Глеб Тирпеевич вооружил длинными копьями и большими щитами, обучив сражаться строем. Немало среди пешцев было и лучников.
Но самое удивительное, что увидел Кончак в войске Глеба Тирпеевича, это были осадные машины, стрелявшие большими стрелами и огромными камнями на пятьсот шагов и дальше. Обслуживали эти диковинные машины бывшие рабы-христиане, получившие свободу. В основном это были греки.
— Христиане повсюду воюют не так, как половцы, — говорил Кончаку Глеб Тирпеевич. — Если у нашего народа основная военная премудрость — это стремительный удар конницы, то у русичей, грузин, фрягов, греков и прочих христиан суть военной организации — это крепость. Не обязательно из камня или дерева. Христиане и в поле выстраиваются так, что наши нестройные орды часто бессильны перед их сомкнутым пешим строем.
Глеб Тирпеевич жил не в юрте из войлока, а в просторном каменном доме на берегу мелководного Хазарского моря. Многие половцы в его становище жили в хижинах из жердей, крытых камышом, либо в глинобитных домиках.
И войско своё Глеб Тирпеевич организовал на христианский лад. У него даже на знамёнах помимо рогообразного двузубца, эмблемы половецких племён, красовался ещё и православный крест.
— Стрела из обычного лука может пробить щит или кольчугу со ста шагов. Стрела из катапульты пробивает насквозь воина в панцире и с пятисот шагов, и с семисот, — рассказывал Глеб Тирпеевич Кончаку о преимуществах боевых машин. — Небольшой камень из баллисты может убить коня иль человека с шестисот шагов. Большой камень, ежели попадёт в гущу вражеских воинов, может убить нескольких человек. Камнями легко разрушать стены городов. Баллистами можно забрасывать в осаждаемый город горшки с зажигательной смесью, вызывая пожары.
Глеб Тирпеевич как-то признался Кончаку, что у него есть человек, когда-то служивший в византийском флоте и знающий секрет изготовления негасимого греческого огня.