Страница 30 из 139
Он прислушался к кашлю, доносившемуся из хижин.
– Классическая легочная чума… Вызывается особым микробом. Переносится через блох, живущих на грызунах, чаще на крысах, сурках, тушканчиках. Здесь их ловят силками. Какой-нибудь местный охотник освежевал добычу и развесил шкурки, а они были заражены, и вот результат.
Ром Мильройса оказался из крепких сортов. На сердце у меня стало немного легче, и я попробовал пошутить:
– Вы, кажется, в хороших отношениях с чумой, мистер Мильройс?
Биолог задумчиво посмотрел на кончики своих пальцев.
– В здешних краях встречается два вида чумы. Одна называется "ваба" и косит всех без разбора; от нее умирают быстро. Другая – "мари". Она протекает медленнее… Почему вы не едите, Пингль?
Кусок сандвича не лез мне в торло. Слова Мильройса бросали меня то в жар, то в озноб. Усилием воли я старался успокоиться. Ведь вот человек передо мной говорит о чуме совершенно спокойно.
– Теперь слушайте внимательно, Пингль. Я много лет изучаю чуму и уже давно привил себе противоядие, которое делает меня неуязвимым и против вабы и против мари. Услуга за услугу. Мне хочется помочь вам. Но сейчас со мной только противоядие против вабы. Если вы еще не заразились ею, то можно надеяться, что после прививки она не посмеет вас тронуть. Если же сейчас вокруг нас мари, то… – Мильройс пытливо посмотрел на меня, – то наука бессильна помочь вам.
– Значит, и против вабы не наверняка? – прошептал я. – Но, мистер Мильройс, мне очень хочется жить…
– Дайте мне вашу руку, Пингль, и отвернитесь. Не смотрите, что я буду делать, – сказал Мильройс.
Через минуту я почувствовал укол в левое предплечье и услышал вопрос биолога:
– Ну как, Пингль?
– Очень приятно, – пробормотал я, чувствуя странное раздражение.
– Не лихорадит?
– Нет, нет, – шептал я. Зубы мои стучали сами собою, а челюсти сводило неприятной судорогой. Мильройс взял меня за руку и пощупал пульс.
– Встряхнитесь, Пингль. Это небольшое нервное возбуждение скоро пройдет. Давайте я вам помогу передвинуться, чтобы сесть удобней…
Мы пересели на камни под деревья.
– Пойду на разведку, – сказал Мильройс. – А вы постарайтесь быть спокойным.
Я обрадовался, когда он ушел. Этот говорун раздражал меня.
Поднялась багровая луна. За дальними кустами завывали шакалы. С другого края поляны, у опушки леса, слышались свистки и оклики солдат. Раздалось несколько раскатистых выстрелов. Неужели Мильройса убили около желтых флажков? Вероятно, он хотел убежать из этого очага смерти.
Позже на фоне бледно-синего предутреннего неба появилась фигура склонившегося надо мной китайца, который пытливо смотрел на меня. Потом китаец исчез, и мне приветливо улыбнулся мистер Уолсон.
Я открыл глаза, передо мной стоял Мильройс и спрашивал меня:
– Вы не кашляете, Пингль? Это хорошо. Если захочется кашлять, то ложитесь лицом вниз. Так будет легче.
Луна багровела на верхушках сумрачного леса. Бесстрастную тишину тропической ночи нарушали кашель больных и редкие выстрелы.
Мильройс прислушался.
– Они уже прикончили всех собак и убили одну женщину. Теперь стреляют на всякий случай. Меня они знают. Но все-таки, наверное, опасаются, что мы будем пытаться уйти отсюда. Конечно, с нашей стороны было бы нехорошо бежать. Зачем делиться с посторонними возмездием, которое заслужено только нами?
Эти слова взбесили меня.
– Я не заслужил никакого возмездия. Говорите только за себя. Если хотите знать, мистер Мильройс, я ни за что не уехал бы из дому. Но надо жить…
Солнце взошло. Меня мучила адская жажда. Запас воды в наших флягах был давно выпит. Вода в хижинах была заражена, а чистый колодец находился за желтыми флажками. Мильройс сказал:
– Если вы наглотаетесь пыли, будет плохо. Надо дышать медленно и только носом. Это предохраняет…
Он надел мне на нос и рот марлевую маску. Мне было все равно, и я позволил завязать концы марли у себя на затылке.
Камни накаливались на солнце. Мы сидели у покосившегося забора и молчали, осторожно втягивая ноздрями терпкий воздух. К нашему счастью, ветра не было. По забору суетливо ползали усатые серые букашки, похожие на моль. Юркие ящерицы замирали на горячих камнях и беззаботно мигали своими бисерными глазками. Они были счастливы под солнцем. Чума не тронет эту мелочь вселенной.
– Надо бороться с истощением организма, – произнес Мильройс.
Словно сквозь туман я увидел, как он ловко накрыл ладонью одну из ящериц, поймал ее и съел. Подкрепившись, стал еще разговорчивее:
– В Набухатре девятнадцать хижин. В одиннадцати, кажется, все уже умерли.
День тянулся бесконечно. Безмолвие, неумолимое, как судьба, опускалось на это проклятое затерянное селение медленно и властно. Кашель в хижинах постепенно замирал. Мильройс ушел посмотреть, что делается в деревне. Я не верил в его прививки и думал, что он там и свалится. Но он вернулся.
– Алло, Пингль, вы живы? Ну, слушайте. Старый Муххам в крайней хижине еще не умер, я только что от него.
– Кажется, этот кошмар бесконечен, – еле шевеля губами, – прошептал я. Ваба или мари? Чет или нечет? Игра на жизнь или на смерть?
В совершеннейшем безумии я закрыл глаза.
…На пороге хижины в лучах заходящего солнца сидел седобородый голый индиец и усердно играл на пискливой флейте. Иногда он кашлял и сплевывал на песок. Из-под лилового камня медленно выползли две длинные полосатые змеи с узорчатыми плоскими голосами, разогнали веселых ящериц и прошуршали мимо меня к старику. Они встали перед ним на хвосты, изогнулись и начали плавно раскачиваться, раздувая расписные шеи.
Но, может быть, -это мне только казалось в жутком полусне?
Кончилась еще одна беспокойная ночь. Звезды растаяли в пунцовом отсвете зари. Обжигающее раснодушное солнце снова медленно поднималось над безмолвным селением мертвецов.. Я не кашлял. Пить хотелось до судорог. Мильройс, разбудивший меня, стоял спокойный и подтянутый, будто собрался в поход.
– Поздравляю, Пингль. Вы остались целы благодаря прививке: в Набухатре была ваба. Теперь нам надо уйти отсюда… – Он поднял руку. – Ветер с гор чистый… Отлично. Мы подожжем тростник, сложенный у деревенского чаупаля. Надо будет пройти через огонь. Индусы говорят, что смерть не властна над тем, что очищено огнем… Попробуем, Пингль?
Мильройс, вероятно, тоже бредил, но я та возражал против очередного безумия. Он долго возился около связок тростника и хаких-то трав, и, наконец, смрадное, тусклое пламя взвилось вверх. Густой дым заволок солнце, Мильройс взял меня за руку, и мы вошли в дым.
Огонь лизнул мне лицо, опалил волосы и одежду. У меня кружилась голова… Инстинктивно задержав дыхание, я подумал; "Упасть – сгореть…"
Действительно, в этом аду мне казалось, что лучше упасть и сгореть, чем опять выходить в ужасный зачумленный мир.
Но Мильройс сильной рукой поддержал меня и быстро провел сквозь огонь на другую сторону костра, разгоравшегося громадным пожаром. Влажный свежий воздух удивительной прохладой обласкал меня. В прозрачном хрустале нежного утра за синеватой каймой леса я увидел снеговые вершины, слабо вскрикнул и упал без создания.
ЧЕТВЕРТАЯ ТЕТРАДЬ
Вероятно, я слишком долго лежал на тростниковой жесткой циновке. Страшно болела спина, а шевелиться было так мучительно, чтд я даже не мог приподнять веки. Во рту чувствовалась отвратительная горечь. Плутоватое размалеванное лицо Клипса плавало в фиолетовой мгле, освещенное прожектором из-за невидимой кулисы, и улыбалось.
– Сделай прыжок, Пингль, и ты снова станешь чемпионом…
– Не хочу – закричал я.
И в ту же секунду сильные руки энергично приподняли мою голову.
– Сделайте же глоток, Пингль. Пейте, говорят вам.
Стуча зубами о края металлической ложки, я проглотил теплую жидкость, пахнувшую миндалем и шафраном.