Страница 121 из 139
– Музыкальная? – переспросил Мишутка и обеими руками погладил себе голову.
– Да, – выдохнул с дымом Гэз. – Поэтому я и пригласил вас сегодня. Вы понимаете в музыке больше, чем я, и вы – наш, заводской…
– Я понимаю, Оскар Карлович.
Глаза у Мишутки заблестели. Гэз сдвинул брови.
– Я сам так думал сначала, но все это не так просто. Нам надо кое-что припомнить. В конце октября у меня из лаборатории были похищены два миллиамперметра, которые служили мне при работах над экранами. Без них у меня вся работа стала. А в ту ночь, когда у нас на заводе было юбилейное торжество, я нахожу их у себя вот на этом письменном столе… Меня это поразило и… взбесило. Я как был, вот в этой куртке, пошел к директору, нашел его в клубе и доложил об этом чудесном возвращении… Потом я узнал от вас, что произошло в ту ночь в доме вашего отца, и не знаю, но кажется мне, что связь тут во всем этом есть…
Часы приглушенно пробили час. Гэз привстал с кресла.
– У нас с вами мало времени. Подойдите сюда и посмотрите на карту.
Мишутка обошел вокруг стола и встал рядом с Гэзом. Гэз отодвинулся немного в сторону и начал говорить:
– Возьмите линейку и транспортир. Смотрите на карту. Вы знаете, что всякие электромагнитные волны, будь то электрические, тепловые, световые, распространяются от источника своего возникновения во все стороны, шарообразно… Волны, которые принял и уловил я, идут в одном направлении. Я точно определил направление потока этих волн. Глядите на карту. Это развернутая карта земли. Вот Европа. Вот европейская часть нашего Советского Союза. Вот наш город. Если провести через наш город, эту небольшую точку, как и вообще через всякую точку на земном шаре, линию, соединяющую полюсы земли, северный и южный, то эта линия есть…
– Меридиан данного пункта, – договорил Мишутка.
– Вы не забыли географии, – отозвался Гэз и продолжал: – Поток интересующих нас волн несется по направлению, пересекающему меридиан нашей лаборатории, а на карте – нашего города (это несущественно) по определенным углам с северо-востока… Отсчитайте по транспортиру 74 градуса и ведите прямую линию на юго-запад… Куда она идет?
Мишутка отсчитал угол в 74 градуса и приложил к карте линейку, посмотрел, сказал:
– Линия проходит… через Витебск, Минск, немного севернее Варшавы, почти мимо Лейпцига, через Париж…
– Превосходно! – Гэз вынул трубку изо рта и ткнул ею в место карты, где был обозначен Париж. – Вот… довольно. Далее линия пойдет через французский город Нант, пересечет Бискайский залив, коснется мыса Ортегаль на севере Испании и так далее. Она может быть продолжена через Атлантический океан вплоть до Северной Америки, которую перережет через Флоридский полуостров и затеряется в пустынных плоскогорьях Мексики… Но это неважно. Важен Париж.
– Почему Париж? – недоумевающе спросил Мишутка.
– У меня к этому есть крошечное основание, которое может показаться смешным, но я думаю, что я прав, сосредоточивая внимание именно на Париже или пункте вблизи его. Это вопрос только более точного вычисления, не больше. Дело в том, что земля вращается вокруг своей оси с запада на восток, как шашлык на вертеле, последовательно подставляя солнечным лучам в течение суток все точки поверхности. Так. Для всех точек, расположенных на одном меридиане, время будет точно одно и то же, один и тот же час суток. Когда в Москве по солнцу полдень, то полдень и в Кимрах, и в Кашине, и в Дмитрове, в Туле, в Ливнах, в Старом Осколе и так далее. В местах к востоку от этого меридиана время в этот момент уже перешло за полдень и тем дальше перешло, чем само место расположено дальше к востоку. На запад же – наоборот. Когда в Москве полдень, то, считая к западу, в Ленинграде будет еще только 11 часов 30 минут 56 секунд утра, в Варшаве – 10 часов 53 минуты 48 секунд, в Берлине – 10 часов 22 минуты 56 секунд, а в Париже – 9 часов 39 минут 4 секунды утра. Иными словами, парижское время запаздывает по отношению к нашему на 2 часа 20 минут 54 секунды. Сигналы начинаются, по моему хронометру, сверенному с полуночным сигналом времени, который дается по радио с Эйфелевой башни, точно в 1 час 20 минут 54 секунды пополуночи. Спрашивается, какому парижскому времени соответствует это наше время?
– Одиннадцати часам вечера, – без запинки ответил Мишутка.
– Совершенно верно. Одиннадцать часов вечера по парижскому времени – это условленный момент для посылки коротких направленных волн, которые я поймал и которые нас интересуют. Теперь идемте в лабораторию. Нам остается ровно четыре минуты на настройку приемника.
В лаборатории Гэз зажег свет. На столе посередине лаборатории стоял блестящий металлический вогнутый экран; укрепленный на вращающемся плоском диске, позволяющем отсчитывать углы поворота. Такой же экран стоял рядом, но вогнутостью был повернут в противоположную сторону. Система проводов шла от экранов, соединяясь с усилителями. Телефонные трубки лежали рядом. Гэз указал Мишутке на диск внизу экрана.
– 74 градуса на юго-запад по компасу. Направление Париж. На вогнутый экран в таком положении – самая лучшая слышимость. Берите телефонную трубку, я беру тоже.
Гэз приложил телефон к уху и взглянул на хронометр.
– Ровно час двадцать минут ночи… Четыре секунды… Раз…
Мишутка приник к своей телефонной трубке.
– Два… Три… Четыре…
В телефонной трубке отдаленно зазвучало. Гэз мотнул Мишутке головой.
– Слышите? На небывало короткой волне…
Мишутка слушал сначала серьезно, потом улыбнулся.
– Дайте мне карандашик, Оскар Карлович. Это же пустяки. Это – ноты… Я сейчас запишу мелодию. Она вертится на фа-ре-ля-си-ми.
Гэз протянул Мишутке карандаш.
– Пожалуйста.
XII. ПОД ЗИМНИМ СОЛНЦЕМ
Бывают такие зимние дни в январе. С утра хмурится небо. Воздух кажется серым и жестким. И не так уж холодно, какие-нибудь пять-шесть градусов, а лицо стягивается неприятной стужей. От снега поднимается морозный туман, сквозь который еле краснеет дрожащий блин солнца. А в полдень разрывается мозглая тряпка облачного тумана и от солнца идут заметно теплые, прямые и яркие лучи. Снег радостно блестит, и кусочек синеватого неба напоминает, что зима повернула на весну.
Илона стояла у дачной калитки и смотрела вдоль дороги, которая извилистой темной полосой тянулась к березовой роще. Голые ветви черной щеткой торчали кверху. Вороны стайкой кружились и горланили над рощей, возбужденные солнцем.
Илона прошлась по дороге и улыбнулась. Правое ухо ее нагревалось солнцем, и она чувствовала приятное щекотание теплых лучей. Левое ухо было в тени, и холодок чуточку пощипывал его. Этому и улыбнулась Илона. Повернула назад идти к даче и медленно передвигала ноги, следя, как левое ухо ее нагревалось солнцем.
Отец разрешил выходить на воздух, и Илона чувствует, как скупое солнце все-таки много дает ей своим теплом и светом.
Да, так бы ехать сейчас на юг, к Лазурному ласковому морю, смотреть на синеватую линию далеких гор… Не сидеть здесь в маленькой, занесенной снегом дачке, которая сейчас среди этой большой белой поляны выглядит убогой хижиной… И только подумать, что она прожила здесь с самого июля… Это же ужас!.. Пускай тетя Глафа ждет ее теперь с завтраком, Илона не пойдет домой, пока еще светит солнце… Вот когда оно спрячется туда, за те деревья, тогда и Илона вернется в эту надоевшую лачугу.
– Виноват!
Стройный человек, в подтянутой короткой куртке и высоких серых сапогах, обходил ее сбоку, и Илона удивилась, как это так незаметно он нагнал ее по дороге.
Человек, обходя Илону, нечаянно коснулся рукавом куртки рукава Илониной шубки и опять произнес:
– Виноват.
Илона посторонилась, пропуская человека вперед себя, а человек снял кепку и как-то просто и хорошо произнес:
– Добрый день.
– Добрый день, – машинально ответила Илона и тут только подняла глаза на человека. А взглянув на его лицо, тихо вздрогнула. Перед ней стоял тот беловолосый юноша, которого она летом встретила в роще. Ей вспомнился закатный теплый вечер, матовые стволы тонких березок и голубоглазый юноша, игравший на самодельной свирелочке.