Страница 87 из 107
— Но я не вижу в ней роли для себя!
Тим был искренне озадачен.
— А-а, — протянул Орсино и, встав из-за стола, принялся мерить террасу шагами, подкрепляя свои слова выразительной жестикуляцией. — В том-то и суть! Вы — образованный деятель церкви. Харизматический оратор. А главное — человек с неколебимой верой в Рим. По моей настоятельной рекомендации оба, и кардинал фон Якоб, и Его Святейшество, полны желания возложить на вас обязанности посланника папской курии по особым поручениям в епархиях Латинской Америки.
— Во всех сразу?
— Нет, только в тех, где мутят воду иезуиты, — ответил Орсино и улыбнулся. — То есть — наверное, во всех. Таких инцидентов, как оскорбление Его Святейшества сандинистами во время его поездки по Никарагуа, больше быть не должно. Наши пастыри в Южной Америке должны обладать достаточной убежденностью, чтобы пропускать мимо ушей выпады мятежной иезуитской прессы…
— Типа «Ла Воc дель Пуэбло»?
— Вот-вот, — поддакнул дипломат. И ловко переменил тему: — Вы могли бы прибыть в Рим к концу месяца?
— Думаю, да. Конечно, мне необходимо соблюсти приличия в отношении кардинала Малрони…
— Ну, об этом можете не беспокоиться, — заверил Орсино с озорным блеском в глазах. — Он так вами гордится! А поскольку время очень дорого, мы могли бы провести церемонию уже в Риме. Если вы не против.
— Какую церемонию? — не понял Тим.
— Я думал, это само собой разумеется… — Посол простодушно улыбнулся. — Столь ответственную миссию мы не можем возложить на нунция в ранге ниже архиепископского. Мои поздравления, Ваше Высокопреосвященство.
Проезжающего в комфортабельном лимузине по расплавленным от зноя вашингтонским улицам Тима раздирали сомнения.
Нет такого священника на земле, который не был бы счастлив получить архиепископскую мантию.
Но далеко не каждый стал бы платить за нее службой… в инквизиции.
69
Дэниэл
Через месяц после того, как я принял предложение доктора Харриса, я продал свою квартиру в Нью-Йорке и купил в Лисбоне, штат Нью-Гэмпшир, домик с двускатной крышей. Оставшиеся деньги я разместил в государственных облигациях. У меня пропало всякое желание иметь дело с Уолл-стрит, а по правде сказать, я всегда знал, что умножение собственных богатств не может составить моего счастья.
Лисбон я выбрал не только из-за его экзотического названия, но, главным образом, из-за его местоположения — как раз в центре ареала, образованного пятью городками, находившимися отныне под моей неофициальной духовной опекой. К тому же это было совсем рядом с вермонтскими горнолыжными курортами Стоу и Шугарбуш. Я давно собирался заняться этим видом спорта — не потому, что имел склонность к спорту, а лишь потому, что, как я много раз слышал, это отличное место для знакомства с незамужними девицами из Нью-Йорка. Может, это и так, но случая проверить мне до сих пор не представилось.
Со временем я расширил сферу своей деятельности, прибавив к регулярным обязанностям сопровождение одного или двоих молодых членов общины в их летних поездках в Израиль. Пока я гостил у Деборы и Эли, представители моего разбросанного «стада» совершенствовались в иврите и постигали свои духовные корни. Тем самым я готовил кадры для работы в воскресной школе. Постепенно мне удалось создать довольно крепкий костяк.
Я настолько погрузился в работу, с таким усердием мотался по дорогам между пятью поселками, особенно — в дни многочисленных еврейских праздников, что почти не заметил, как пролетели четыре года с моего вступления на поприще «раввина без портфеля».
И только однажды я вдруг осознал, как быстро бегут песчинки в песочных часах Времени. Это было в Израиле, когда отмечали тринадцатилетие Эли — бар-мицву, важнейший этап всей его духовной жизни.
В кибуце не было молельного дома, и Дебора договорилась с раввином синагоги Ор-Хадаш в Хайфе. Это была одна из первых реформистских синагог в Израиле, небольшое симпатичное здание на склоне горы Кармель.
Раввин даже предложил Деборе по этому случаю вести службу совместно, и главное — возгласить те отрывки Торы, за которыми непосредственно шли фрагменты, доверенные виновнику торжества.
И все же над бесспорно радостным событием неожиданно повисла легкая тень печали. Ибо, помимо кибуцников, явившихся на церемонию в нескольких пыхтящих и сопящих автобусах, здесь были еще и шестеро сорокалетних мужчин в летной форме, которые съехались со всех краев страны. Это были боевые товарищи «отца» Эли, бывшие соратники Ави Бен-Ами по эскадрилье.
Боаз с Ципорой были глубоко тронуты. Эли же, заслышав, кто эти люди, от волнения чуть не лишился дара речи. Дебора быстро устроила так, чтобы к Торе вызвали командира летного звена Ави, полковника Сассуна. Сразу за ним читать предстояло мне, а затем Боазу и ей самой.
Эли не спускал с летчиков глаз, словно силясь прочесть их мысли и получить какое-то представление об отце.
А мне бросилось в глаза, как во время службы и последовавшего уже в кибуце празднования однополчане Ави удивленно поглядывали на мальчика, видимо, недоумевая, как у смуглянки Деборы и еще более темнокожего и темноглазого Ави мог родиться такой «блондинчик».
Самым неприятным было то, что Эли тоже обратил на это внимание.
В тот вечер, пока взрослые продолжали праздновать его совершеннолетие в столовой, для Эли и его одноклассников и одноклассниц была организована вечеринка в спортивном зале. Они веселились вовсю, насколько я мог судить по доносящемуся из зала смеху, когда ходил к себе в комнату за свитером.
И вдруг меня окликнул Эли:
— Дядя Дэнни, привет!
— Привет, старик. Ты сегодня был на высоте!
— Спасибо, Дэнни. — В голосе Эли отнюдь не было той радости, какой можно было бы ожидать. — Ты можешь сказать мне правду?
— Конечно. — Я немного заволновался. По роду деятельности мне было не безразлично, какого рода правды от меня ждут.
— Во время Гафтары[81] у меня голос не дрожал?
— Ни капельки! — отечески успокоил я. — Все было произнесено великолепным баритоном.
— А Гила говорит, я дал петуха!
— Кто это — Гила? — спросил я без всякой задней мысли.
— Да так, никто. — На сей раз голос у него действительно дрогнул.
— Ага, это, значит, и есть та женщина в твоей жизни, о которой говорил Боаз…
— Дядя Дэнни, не говори глупости! Я еще слишком молод для девчонок. — Он произнес это с чрезмерной горячностью.
Опыт провинциального раввина научил меня неплохо разбираться в человеческих взаимоотношениях, даже когда дело касалось подростков.
— Ей очень повезло, — констатировал я.
— Мы с Гилой оба хотим служить в авиации! — с гордостью объявил Эли.
— Послушай, до этого еще пять лет жить! В день бар-мицвы тебе бы следовало думать о другом.
Внезапно он помрачнел.
— Дядя Дэнни, в Израиле, едва наступает совершеннолетие, ты ни о чем другом и не думаешь.
В этот миг, несмотря на все выпитое вино и пьянящий воздух, я резко протрезвел. Может ли у детей быть нормальное детство в обстановке такой жуткой предопределенности?
Однако и мое детство нельзя было назвать безоблачным. Может, для меня даже лучше было бы заранее знать, что меня ждет в восемнадцать лет? Без малейшего шанса это изменить?
Я попытался обнять своего красавца-племянника. Но он уже в тринадцать лет так вымахал, что я смог лишь похлопать его по спине.
И только когда мне пришла мысль, что ему вовсе незачем идти со мной через весь кибуц к гостевым домикам, я догадался, что этот разговор не случаен. И что в вечер своего совершеннолетия Эли ждет от меня каких-то признаний.
— Дядя Дэнни, — начал он. Я чувствовал, что хладнокровие дается ему нелегко. — Мы можем поговорить, как мужчина с мужчиной? Это очень важно. Ты единственный человек в нашей семье, кому я полностью доверяю.
О Господи! Чувство у меня было такое, словно мне на голову сейчас опрокинутся небеса.
81
Гафтара — чтение из книг Пророков в синагоге.