Страница 91 из 98
Вот начало моей беды, чего я никогда не ожидала! Государь наш окончил живот свой; паче чаяния моего, чего я никогда не ожидала, сделалась коронная перемена. Знать, так было Богу угодно, чтоб народ за грехи наказать: отняли милостивого государя, и великий был плач в народе. Все сродники мои съезжаются, жалеют, плачут обо мне, как мне эту напасть объявить; а я обыкновенно долго спала, часу до девятого; однако, как скоро проснулась, вижу, у всех глаза заплаканы; как они ни стереглись, только видно было. Хотя я и знала, что государь болен и очень болен, однако я великую в том надежду имела на Бога, что Он не оставит сирых; однако, знать, мы тому достойны были. По необходимости принуждены были мне объявить. Как скоро эта ведомость дошла до ушей моих, что уже тогда со мной было, — не помню; а как опомнилась, только и твердила: «Ах! пропала! пропала!» Не слышно было иного ничего от меня, что пропала! Как кто ни старался меня утешить, только не можно было плач мой пресечь, ни уговорить. Я довольно знала обыкновение своего государства, что все фавориты после своих государей пропадают: чего было и мне ожидать? Правда, что я не так много дурно думала, как со мною сделалось: потому, хотя мой жених и был любим государем, и знатные чины имел, и вверены ему были всякие дела государственные; но подкрепляли меня несколько честные его поступки. Знав его невинность, что он никаким непристойным делом не косен был, мне казалось, что не можно без суда человека обвинить и подвергнуть гневу или отнять честь или имение; однако после уже узнала, что при несчастливом случае и правда не помогает. И так я плакала безутешно. Свойственники, сыскав средства, чем бы меня утешить, стали меня (уговаривать), что я ещё человек молодой, а так себя безрассудно сокрушаю; можно этому жениху отказать, когда ему будет худо; будут другие женихи, которые не хуже его достоинством, разве только не такие великие чины будут иметь; а в то время правда, что (один) жених очень хотел меня взять, только я на то не склонна была, а сродникам моим всем хотелось за того жениха меня выдать. Это предложение так мне тяжело было, что ничего на то не могла им ответить. Войдите в рассуждение, какое это мне утешение и честна ли эта совесть, когда он велик, так я с радостью за него шла, а когда он стал несчастлив, отказать ему? Я такому бессовестному совету согласиться не могла; а так положила своё намерение, когда, сердце одному отдав, жить или умереть вместе, а другому уже нет участия в моей любви. Я не имела такой привычки, чтоб сегодня любить одного, а завтра — другого; в нонешний век такая мода, а я доказала свету, что я в любви верна. Во всех злополучиях я была своему мужу товарищ; и теперь скажу самую правду, что, будучи во всех бедах, никогда не раскаивалась, для чего я за него пошла, и не дала в том безумия Богу. Он тому свидетель: всё, любя его, сносила; сколько можно мне было, ещё и его подкрепляла. Мои сродники имели другое рассуждение; такой мне совет давали, или может быть, меня жалели. К вечеру приехал мой жених ко мне, жалуясь на своё несчастье; при том рассказывал о смерти, жалости достойной, как государь скончался, что всё в памяти был и с ним прощался. И, так говоря, плакали оба и присягали друг другу, что нас никто не разлучит, кроме смерти; я готова была с ним хотя все земные пропасти пройти. Итак, час от часу пошло хуже. Куда девались искатели и друзья? Все спрятались, и ближние отдалече меня стали, все меня оставили в угодность новым фаворитам; все стали уже меня бояться, чтоб я встречу с кем попалась, всем подозрительна. Лучше б тому человеку не родиться на свете, кому на время быть велику, а после прийти в несчастье; все станут презирать, никто говорить не хочет! Выбрана была на престол одна принцесса крови, которая никакого следа не имела в короне[52]. Между тем приготовлялись церемонии к погребению. Пришёл тот назначенный несчастливый день; нести надобно было государево тело мимо нашего дома, где я сидела под окошком, смотря ту плачевную церемонию. Боже мой, как дух во мне удержался! Началось духовными персонами, множество архиереев, архимандритов и всякого духовного чину; потом, как обыкновенно бывают такие высочайшие погребения, несли государственные гербы, кавалерию, разные ордена, короны; в том числе и мой жених шёл перед гробом, нёс на подушке кавалерию, и два ассистента вели под руки. Не могла его видеть от жалости в таком состоянии: епанча траурная предлинная, флёр на шляпе до земли, волосы распущенные, сам так бледен, что никакой живости нет. Поровнявшись против моих окон, взглянул плачущими глазами с тем знаком или миной: кого погребаем? в последний, в последний раз провожаю. Я так обеспамятовала, что упала на окошко: не могла усидеть от слабости. Потом и гроб везут: отступили от меня уже все чувства на несколько минут. А как опомнилась, оставя все церемонии, плакала, сколько моё сердце дозволило, рассуждая мыслью своей, какое это сокровище земля принимает, на какое, кажется, и солнце с удивлением сияло. Ум сопряжён был с мужественной красотой; природное милосердие, любовь к подданным нелицемерная. О Боже мой, дай великодушно понести сию напасть, лишение сего милостивого монарха. О Господи, Всевышний Творец, Ты все можеши, возврати хотя на единую минуту дух его и открой глаза его, чтоб он увидел верного своего слугу, идущего пред гробом, потеряв всю надежду к утешению и облегчению печали! И так окончилась церемония; множество знатных дворян, следующих за гробом; казалось мне, что и небо плачет, и все стихии небесные. Надеюсь, между тем и такие были, которые радовались, чая себе от новой государыни милости.
По прошествию нескольких дней после погребения приготовляли торжественное восшествие новой государыни в столичный город со звоном, с пушечной пальбой. В назначенный день поехала и я посмотреть её встречи: для того полюбопытствовала, что я её не знала от роду в лицо, кто она. Во дворце, в одной отхожей комнате, я сидела, где всю церемонию видела. Она шла мимо тех окон, под которыми я была, и тут последний раз видела, как мой жених командовал гвардией; он был майор, отдавал ей честь на лошади. Подумайте, каково мне глядеть на сие позорище! И с того времени в жизни своей я её не видала. Престрашного была взору. Отвратное лицо имела; так была велика, когда между кавалеров идёт, всех головой выше, и чрезвычайно толста. Как я поехала домой, надобно было ехать через все полки, которые в строю были собраны. Я поспешила домой, ещё не распущены были. Боже мой! Я тогда света не видела и не знала от Стыда, куда меня везут и где я. Одни кричат: «Это отца нашего невеста!» Подбегают ко мне: «Матушка наша, лишились мы своего государя!» Иные кричат: «Прошло ваше время, теперь не старая пора!» Принуждена была всё это вытерпеть, рада была, что доехала до двора своего; вынес Бог из такого содому.
Как скоро вступила государыня в самодержавство, так и стали искоренять нашу фамилию; не так бы она злобна была на нас, да фаворит её, который был безотлучно при ней, он старался наш род истребить, чтоб его на свете не было; по той злобе, когда её выбирали на престол, то между прочими пунктами написано было, чтоб оного фаворита, который был при ней камергером, в наше государство не ввозить: потому что они жили в своём владении; хотя она и наша принцесса, да была выдана замуж; овдовевши, жила в своём владении, а оставив и его, в своём доме, чтоб он у нас ни в каких делах не был, к чему она и подписалась. Однако злодеи многие, недоброжелатели своему отечеству, все пункты переменили и дали ей во всём волю и все народные желания уничтожили; и его к ней по-прежнему допустили. Как он усилился, побрав себе знатные чины, первое возымел дело с нами и искал, какими бы мерами нас истребить из числа живущих. Так публично говорил: дома той фамилии не оставлю! Что он не напрасно говорил, но и в дело произвёл. Как он уже взошёл на великую степень, он не мог уже на нас спокойными глазами глядеть. Он нас боялся и стыдился; знал нашу фамилию, за сколько лет рождённые князья имели своё владение, скольким коронам заслужили. Все предки наш род любили за верную службу к отечеству, живота своего не щадили; сколько на войнах головы свои положили! За такие их знатные службы были от государей отменно награждены великими чинами, кавалериами, и в чужих государствах многие спокойствие делали, где имя их славно; а он был самый подлый человек, а дошёл до такого великого градуса, одним словом сказать, только одной короны недоставало! Уже все в руку его целовали, и что хотел, то делал: уже титуловали его ваше высочество; а он не что иное был, как башмачник: на дядю моего сапоги шил. Сказывают, мастер превеликий был; да красота его до такой великой степени довела. Бывши таких высоких мыслей, думал, что не удастся ему до конца привести своё намерение, он не истребит знатные роды; (но) так и сделал: не только нашу фамилию, но и другую такую же знатную фамилию сокрушил, разорил и в ссылку сослал[53].
52
Так как закона о престолонаследии не было, то и нельзя сказать, кому был след в короне; но по старшинству она скорее принадлежала Мекленбургской принцессе Екатерине Иоанновне, старшей дочери царя Ивана Алексеевича, нежели Анне Иоанновне.
53
Т.е. князей Голицыных.