Страница 82 из 128
Но время политического освобождения прошло; настал день более высокого, глубокого, обширного, вечного освобождения. О первом они сокрушались, последнее отвергали. Страстно желая слышать от Иисуса притязания на звание исключительного временного Мессии, они с ненавистью глядели на Него, как на Сына Божия и Спасителя мира. Что Он был их Мессией в более высоком и более духовном смысле, чем они когда-либо мечтали, то повторялось в Его речах беспрестанно, но Он не был и не хотел быть Мессией в том смысле, в каком они того желали. Он не вводил их в заблуждение, называя себя их Мессией, но указывал на свое часто повторяемое учение, из которого видимы были ясно его права, и на самые дела, которые служили доказательством и поддержкою этих прав[507]. Если бы они были овцами Его стада, Он возобновил бы в их памяти великое слово, высказанное месяца два тому назад в праздник Кущей, то они услышали бы Его голос, получили бы вечную жизнь под Его охраною; потому что никто не мог бы исторгнуть их из рук Отца Его, причем прибавил торжественно: Я и Отец одно.
В мыслях Его ошибиться было трудно. Этими словами Он заявлял себя не только Мессией, но Божеством. Если же единство с Отцом, о котором Он свидетельствовал, было не что иное, как субъективное единение по вере и послушанию, которое существует между всеми святыми душами и их Творцом, то слова Его были столько же оскорбительны, сколько и изречения их царей и пророков. Но иудеи глубоко поняли то, чего не допоняли ариане, и увидели, что эти слова имели гораздо большее значение. Они, для приведения в исполнение своих безумных и постыдных намерений, нагнулись было, чтобы набрать каменьев, остававшихся от неоконченных построек храма и, если бы пришел час Его, то Ему не избегнуть бы ужасной смерти, постигшей Его первомученников. Но Он обезоружил их словом, произнесенным с невозмутимым величием: много добрых дел показал Я вам от Отца Моего; за которое из них хотите побить Меня камнями? Не за доброе дело, возражали они, но за богохульство и за то, что ты, будучи человек, делаешь себя Богом. Ответ Иисуса представляет один из тех широких светлых взглядов, которые Он проводил при изъяснении Св. Писания: не написано ли в законе вашем, спросил Он, Я сказал: вы боги[508]. Если оно называет богами (Елогим) тех, к которым низошло слово Божие, а этот случай не отрицается в их собственном Св. Писании, смеете ли вы сказать тому, которого Отец освятил и послал в мире: «Ты богохульствуешь, потому что сказал: Я Сын Божий»? Он сослался на свою жизнь и дела, как неоспоримые доказательства Его единства с Отцом. Если же Его безгрешная жизнь и чудеса не составляют доказательств, что Тот, которого они хотят побить камнями, не может быть высокомерным богохульником, то какие же нужны для них удостоверения? Они кричат о своем монотеизме; они привыкли думать, что Бог бесконечно далек от человека, а между тем из закона и пророков они могли видеть ясно, что Бог близок, что он на устах и в сердцах тех, которые любят Его и сохраняют в себе внутренний отблеск Его истинной славы. Разве это не знамение для них, что Тот, кто пришел исполнить прежний и принести высочайший закон, о ком свидетельствовали все пророки, кому Иоанн приготовлял путь, кто говорил, как никто не говаривал, кто совершал дела, каких не совершал никто от сотворения мира, кто подтвердил свои слова и объяснил свои дела божественною благостию и совершенно безгрешною жизнью, Тот говорил им истину, сказавши, что Он одно с Отцом и что Он Сын Божий?
Ссылка была неопровержима. Они не решились побить Его камнями; но так как Он был между ними один и без защиты, то попытались схватить Его. Однако же не могли сделать и этого. Его присутствие внушало в них благоговение. Им пришлось дать Ему свободный ход и глядеть со злобой, как Он проходил между ними. Теперь яснее, чем прежде, обнаружилось, что продолжать учение было положительно невозможно. Он не мог снизойти до их понятия о Мессии, а они — возвыситься до Его учения о Нем. Оставаться между ними значило бы ежедневно подвергать напрасно жизнь Свою опасности. Иудея закрылась для Него, так же как и Галилея. По-видимому, оставался один только участок, где Он на родной земле мог еще быть в безопасности: это Перея, лежащая за Иорданом. Надо было отправиться в другую Вифанию заиорданскую, место, где крестил некогда Иоанн, и там на время водворился Иисус.
Какие события совершились во время этого пребывания и как оно было продолжительно, мы не знаем; однако же видим, что оно не было совершенно безгласно. Св. Иоанн рассказывает, что многие пришли к Нему туда, уверовали в Hero и засвидетельствовали, что Иоанн, которого они считали за пророка, несмотря на то, что он не творил чудес, в этом самом месте восторженно свидетельствовал об Иисусе и истинно было свидетельство Его[509].
ГЛАВА XLVI
Последние дни в Перее
Хотя учение Иисусово в Перее было не очень гласно, но тем не менее мы встречаемся и там с фарисеями, которые наблюдают за Ним, поджидают, искушают, пытаются уловить Его на каком-нибудь ошибочном суждении или несправедливом заключении[510]. Злоба их яснее всего выразилась в вопросе, обставленном большими затруднениями: по всякой ли причине, спрашивали они, желая искусить Его, позволительно человеку разводиться с женою своею?
Затруднения представлялись со всех сторон и по многим причинам. Во-первых, установление Моисеево относительно этого предмета не вполне ясно, вследствие чего оно произвело даже противоположные мнения в двух чрезвычайно сильных и знаменитых в то время раввинских школах, разность в мнениях которых была результатом разности народных обычаев. К этим богословским, схоластическим, этическим и народным затруднениям примешаны были и политические, потому что властители, в чьих владениях задавался этот вопрос, сильно заинтересованы были его разрешением и уже передали на смерть величайших пророков за смелые выражения, которые были враждебны их образу действия. В этих видах раболепные галилейские раввины были уверены, что Иоанн Креститель, заплативши своей жизнью за откровенность, не оставил и тени сомнения, до чего могут довести подобные толкования.
Моисей установил правила[511], что если жена не понравится своему мужу, потому что он найдет в ней какую-нибудь нечистоту (ервафдабгар слово в слово: «наготу причины»[512], то пусть напишет разводную, даст ей в руки и отпустит из дома. У шедши от мужа, она может сделаться женою другого. Таким образом, изъяснение этого правила зависело от истолкования выражения ерваф дабгар или скорее от значения слова ерваф. Вопрос, поставленный у евангелиста Матфея, есть перевод выражения: аль коль дабгар — по всякой ли причине. У Сираха читаем: если она не ходит под рукою твоею, то отсеки ее от плоти твоей[513]. Толкования раввинов представляли крайности. По их правилам, женщину можно заставить ходить с непокрытой головой, если она осмелится публично прясть или пересолить кушанье[514]. Позднейшие комментации привели к отвратительным последствиям. Раввин Нахман, остановившись на короткое время в одном городе, во все время пребывания своего там посылал публичного глашатая возвещать о проступках одной женщины[515]. Вообще слово ерваф означало пятно или профанацию, поэтому Гилл ел со своей школой толковал это место так, что муж мог развестись со своей женой, если чувствовал к ней отвращение, даже, как решался говорить раввин Акиба, если видел другую женщину, которая нравилась ему больше. Школа Шаммая, изъясняя смысл этого закона, утверждала, что развод допускается единственно в случае прелюбодеяния. Поэтому у евреев была как в отношении этого предмета, так и многих других поговорка: «Гиллел разрешал то, что связывал Шаммай».
507
Иоан. 5, 8.
508
Псал. 81, 6.
509
Иоан. 10, 41–42.
510
Матф. 19, 3-12. Марк. 10, 2-12.
511
Второз. 24, 1–2.
512
Ewald. Hebr. Cram. § 286, f.
513
Сирах. 25, 29.
514
Gettin 90; Selden De uxor. Hebr. III, 17.
515
Bad. lomah. f, 18, 2.