Страница 79 из 128
Ответ Иисуса высказан у евангелиста Луки очень сжато, но заключает тот смысл, что иное дело пользоваться славой доброго человека, иное дело быть чистым сердцем. В новое царство, путь для которого приготовлен Иоанном, усиливаются войти меньшие мира сего и будут приняты прежде фарисеев, которые отвергли Евангелие, хотя оно не было нарушением закона, а высочайшим его исполнением. Смысл последующего стиха, который как будто не имеет соотношения с предыдущими рассуждениями, таков, что они не остались верными закону, из которого не должна пропасть ни одна черта, потому что позволили себе нарушение самых ясных его положений. В этом отдельном замечании Он как будто бы намекал на их отношение к Ироду Антипе, которого они уважали, которому льстили и которому ни один из них не решился высказать смело упрека, как Иоанн Креститель, хотя, согласно определительных постановлений уважаемого ими, по их словам, закона, развод Антипы с дочерью Ареты был преступлением, а брак с Йродиадой — двойным прелюбодеянием и тяжким грехом. Но для того чтобы выяснить только что высказанную истину, Он предложил им притчу о богаче и бедняке. Случайность ли это или намерение, но во всяком случае любопытно, что богач выставлен в притче без имени, а бедняк назван Лазарем (имя, производное от Ло, по халдейски Ла, — езер, в переводе: «нет помощи», или от Ели — езерь, «Бог моя помощь») — как бы в удостоверение, что имена, громкие на земле, забываются, а имена, забытые на земле, написаны на небесах. Подобно всем прочим, эта притча Спасителя полна значения и применима ко многим случаям. Она поставляет на вид, что мнения другого высшего мира очень нередко не сходятся с оценками, которые дают людям на земле; что Бог нелицеприятен; что сердце должно избрать или то, что называется добром в настоящей жизни, или то, чему не сочувствуют внешние ее проявления. Эпилог притчи содержал в себе торжественное поучение, что средства благодати, которые милосердие Божие предоставляет всякой живой душе, полны света и свободы; что, в случае пренебрежения к этим средствам, не будет совершено никакого чуда для ее спасения, если она погрязнет в мирские интересы; что если Моисея и пророков не послушают, то если бы кто из мертвых воскрес, не поверят. Мы должны почерпать спасение в вере, а не в явлении призраков.
Постоянное указание на жизнь, как на время искушения, а на Страшный Суд, как на время, когда одним словом придите или отойдите, высказанным Судьей, решатся единожды навсегда все пререкания и вопросы, само собой разумеется направляло мысли многих слушателей к этим важным предметам. Но в нашем сердце существует сильное и постоянное стремление относить подобные вопросы к обстоятельствам жизни других, а не к своим собственным, обращать их в вопросы скорее рассчитанного любопытства, нежели практической необходимости. Подобные стремления, которые лишают нравственное учение всей его полезности и обращают предостережение в извинение, очень нередко были останавливаемы и разбиваемы Иисусом. Случай, совершившийся в течение трех дней, в которые Он проходил по городам и селениям, уча и направляя путь к Иерусалиму, подал повод высказаться об этом предмете гораздо яснее[488]. Он говорил, конечно не в первый раз, о малых зачатках и огромном разрастании царства небесного, как в единственной душе, так и е целом мире. Вдруг один из слушателей из неразумного, хотя не неестественного любопытства, спросил Его: Господи! неужели мало спасающихся? Подсказан ли был этот вопрос уверенным самодовольством или отчаянием скорби, нам неизвестно; но во всяком случае ответ Спасителя заключал в себе неодобрение такого испытания и установление других взглядов на подобные вопросы. «Несколько» или «много» — понятие относительные. Не тратьте драгоценных случаев в жизни на пустые возгласы, а домогайтесь. Тесны ворота и никто не войдет без упорных усилий. Старайтесь быть такими, какие входят туда, потому что своеобычные, неправильные усилия многих будут напрасны, потому что придет день, когда будут стучать в дверь, но уже будет поздно, чтобы войти в нее; потому что там не будет допущено никакой пристрастной просьбы, не будет поставлено ни во что старое знакомство; потому что некоторые из представляющих себе в своей духовной гордости, что они глубоко познали Бога, услышат роковой отказ: не знаю вас, откуда вы! Войдут туда многие из разных стран света, а ты, сын Авраамов, можешь быть исключен из числа допущенных. И вот, странно для тебя, но правдиво это слово, есть последние, которые будут первыми, и есть первые, которые будут последними.
Таким образом, немысленный перерыв Его речи и злостный вывод из нее, бестолковый вопрос, грустный и вместе счастливый случай, предоставили Иисусу, вовремя Его путешествия, возможность высказать слушателям, а через них и лгему миру, поучение о предметах, способных водворить мир душевный. Таким же образом поступил Он, когда один законник встал и, искушая Его, высказал, не для научения, а для спора и опровержения, очень важный вопрос: Учитель! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?[489] Видя насквозь злые побуждения этого вопроса, Иисус отвечал тоже вопросом: какой ответ на этот вопрос даст закон, изучение и изъяснение которого составляет предмет человеческой жизни? Когда законник перечислил, как следует, все то, что было лучшего в учении современного народа, Иисус, подтверждая его ответ, сказал: так поступай и будешь жить. Но желая нечто прибавить и стараясь поддержать справедливость своего вопроса, который был предложен даже с его точки зрения совершенно некстати и, как он сам хорошо знал, с неблагодарным намерением, законник придумал прикрыть свое отступление новым вопросом: а кто мой ближний? Зная недалекость и фальшивость понимания законника относительно этого предмета, Иисус, вместо того, чтобы добиваться от него ответа, отвечал сам превосходной притчей. Один человек, сказал Он, проходя скалистым ущельем, ведущим из Иерусалима в Иерихонь, попал в руки разбойников, беспрестанные нападения которых дали этому проходу зловещее имя «кровавого пути». Они, согласно всегдашнего их обычая, обобрали, раздели и оставили путешественника на дороге полумертвым и истекающим кровью. Возвращавшийся в свой город священник, проходя мимо, поглядел на раненого и перешел на другую сторону дороги. За ним левит, взглянув на страдальца с холодным равнодушием, поступил точно так же, как первый. Но проходивший той же дорогой самарянин, на которого потерпевший прохожий посмотрел бы с трепетным чувством национального презрения и с мыслью, что сам вид его есть уже осквернение, — добрый самарянин, образец этого божественного Проводника, отвергаемого и презираемого людьми, но снисшедшего для излечения кровавых язв человечества, не поддававшихся действию ни обрядового, ни нравственного закона, — подошел к прохожему, сжалился над ним, помог ему сесть на своего осла, пошел возле него пешком в жестокой жаре, по опасной дороге. Он не хотел оставить его, пока не предоставил полной безопасности и не предупредил великодушно его нужды. Кто же из этих трех, спросил Иисус законника, был ближний человеку, попавшемуся в руки грабителей? Законнику не хотелось показаться тупоумным, отнекиваясь незнанием, но и недостало чистосердечия выговорить «самарянин», из опасения быть, наравне с самарянами и язычниками, исключенным из ближних за произнесение этого слова. Поэтому он употребил жалкий перифраз: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай также. Я друг мытарям и грешникам, бери пример с самарянина.
Однако же нельзя предполагать, чтобы все два месяца путешествия были проведены Иисусом Христом в этих тягостных поучениях, которые, будучи возвышенными по содержанию, вытекали из заблуждений и противоречий, встреченных им на пути, и заимствовали от них свою наружную форму. В течение этого времени были и события, исполнившие душу Его чистейшей радости.
488
Лук. 13, 22–30. Матф. 13, 31–32. Марк. 4, 30–31.
489
Лук. 10, 25–37.