Страница 101 из 128
В проповеди этой Иисус предостерегал их, во-первых, от ложных мессий и ложных пророков; предупреждал, что дикие битвы народов и те физические нестроения и бедствия, которые так часто совпадали с кризисами историческими, не должны их тревожить; ибо они будут только болезненными предвестниками пакибытия, — первыми родовыми болями наступившего срока. Рассказанная Иосифом «Иудейская война»[641] доказывает, как верны были предсказания Спасителя. Тацит, описывая ту же самую эпоху, называет ее «богатою происшествиями, жестокою вследствие войн, нестройною вследствие возмущений, злобною даже в мирное время», а затем продолжает речь о землетрясениях (поглотивших и разрушивших города), о разврате, изменах, насилиях и осквернениях. Спаситель пророчествовал о страшных преследованиях, об усилении несправедливостей, о падении веры, о распространении Евангелия, как о знамениях грядущего конца, и мы видим из многих других мест Священного Писания, что эти знамения, будучи в свое время предвестниками разорения Иерусалима, появятся снова через более продолжительный срок, пред наступлением конца мира[642].
Первый большой отдел проповеди останавливается большею частью на ближайшем будущем. В нем предрекается ясно падение святого города, даются указания, которые должны предупредить учеников об его приближении и помогут им оградить себя от напасти. Когда увидят Иерусалим, окруженный войсками, когда мерзость запустения, которая составляет причину разорения, станет на святом месте; тогда с полей и из-под крыш побегут иудеи, чтобы скрыться в заиорданских горах, вследствие наступающих невыразимых ужасов. Но даже и в то время они не будут свободны от обманов, которым легко могут поддаться, вследствие усиленных надежд на приход царства земного Мессии. Многие будут кричать: вот здесь Христос или вот там; но пусть не обращают на это внимания. Потому что когда действительно придет Христос, то явление Его, как лучезарный свет от востока до запада, будет безошибочно видимо всем миром, и, как стая орлов, собирающихся к трупам, зашумят крылья Его служителей, предназначенных для отмщения. Предостережения эти дали возможность христианам избавиться от бедствий. Прежде чем Иоанн Гискальский разрушил иерусалимские ворота и Симон из Геразы начал умерщвлять беглецов[643], так, что тот, «кто избежал тирана внутри стен, был убит другим, который находился у ворот»; прежде, чем римский орел успел расправить крылья над осужденным городом или позор разврата и убийства привел в ужас каждого старозаконника[644] при виде оскверненных дворов храма», — христиане, получив своевременно предостережение (в ном выражении оракула, как говорит Евсевий[645], или в извещении ангела, как объясняет Епифаний[646], и удалясь в маленький перейский город Пеллу, были спасены от разбоев, смерти, голода, жестокостей и истребления, которые сделали осаду Иерусалима зрелищем большей скорби, чем какая была когда-нибудь от начала мира[647].
Затем Спаситель перешел к указанию на затмение солнца и луны, на падение звезд и колебание небесных тел, — знамения, которые могут быть приняты в аллегорическом и буквальном смысле. Они должны предварить явление Сына человеческого и собрание всех избранных от четырех ветров трубами ангелов. Этому дню Господню будут предшествовать неменьшие, чем прежде описанные знамения, и Иисус повелел своим ученикам во все времена следить за ними и толковать их справедливо, — точно так же, как они объясняют приход лета распусканьем листьев на смоковнице. Но день тот придет для мира внезапно, неожиданно, непреложно, и как должен наступить день награды всем верным слугам, так должен настать день мщения и истребления для обжор и пьяниц, для лицемеров и угнетателей. Чтобы неизгладимо напечатлеть в сердцах слушателей поучение о бдительности и пребывании в вере, — чтобы выразительнее предостеречь относительно опасности сонливой жизни и погашения светильника. Он рассказал две превосходные, простые, но богатые поучением притчи о «десяти девах» и о «талантах», а затем изобразил картину великого дня судного, когда Царь отделит одних людей от других, как пастух отделяет овец от козлов. Оказавшие малейшую милость меньшим из братьев будут считаться оказавшими милость Ему лично. Но чтобы эти великие слова не ввели их снова в какую-нибудь прежнюю ошибку относительно понятий о Мессии, то Он закончил речь грустным и знакомым им заявлением, что всему этому будут предшествовать Его страдание и смерть. Случай, лица и день открылись теперь для них окончательно и просто: вы знаете, что чрез два дня будет Пасха, и Сыч человеческий предан будет на распятие[648].
Так заключилась великая проповедь на горе Елеонской. Солнце село; Иисус восстал с места, направил стопы свои с апостолами далее, чтобы совершить последний короткий путь, оставшийся им до Вифании. Это было последнее время Его земного странствования. И после трудов, тягостей, утомительных поучений, сильных ежедневных волнений, как приятен должен был быть для Него час дивных сумерек и спокойного вечера; как живительны мир и привязанность, которые окружили Его в тихом селении, в святом доме! Иисус, как мы уже прежде имели случай заметить, не любил городов и едва ли когда успокаивался сном в их пределах. Он избегал сосредоточенного в них нечестия, блестящей публичности, лихорадочного движения, бесконечного однообразия, тем более что вообще восточные города и теперь грязны. Все негодное в домах выбрасывается там на улицы, на которых нет мостовых; собаки, не имеющие хозяев, еще несколько поддерживают чистоту, пожирая все выброшенное съестное; животные и люди ходят вместе на площадях, представляя смешанную толпу. Хотя необходимость заставляла Его посещать Иерусалим и проповедовать собиравшемуся туда ежегодно из всех климатов и всех стран на праздник народу, но, по-видимому, при всяком удобном случае Иисус спешил удалиться за городские ворота, с одной стороны, в видах безопасности или по бедности, с другой — потому, что любил этот прекрасный дом в Вифании, а наконец и потому, что среди горной зелени под тенью олив, вдали от развлекающих внимание видов и звуков, глядя на блеск заходящего солнца или на нисходящую на землю ночь, Он чувствовал мирную радость и тихое наслаждение в теснейшем общении с Небесным Отцом своим.
Вероятно, глубокая тишина царствовала в душе Его во время этого последнего путешествия вечером в Вифанию во вторник на страстной неделе; вероятно, Его занимала теперь дума о горькой чаше, которую Он должен был испить скорее, но она представлялась Ему в виде возвышенной жертвы и высочайшего дела любви. Не страдания, которые Он должен был вынести, но страдания тех, которых хотел спасти, — не силы тьмы, которые, по-видимому, должны были одержать непродолжительную победу, но победа искупления, — полное, совершенное, окончательное умиротворение были предметами, которые, — как осмеливаемся мы предполагать с должным почтением, — занимали Его душу и преобладали над всеми Его мыслями. Необычайная прелесть сирийского вечера, нежные оттенки весенней зелени и цветов, бледневшие в торжественном сумраке, окружные леса, погруженные в розовый свет заходящего солнца, отдаленные холмы, прохлада и аромат легкого ветра после палящего ветра, — что все это значило для взоров Того, для кого природа была открытою книгою, на каждой странице которой Он читал имя своего Отца! Но это была Его родная земля. Вифания была для Него вторым Назаретом; там окружали Его любящие сердца; Он шел к тем, которые Его любили. Отчего же не представить нам картину, когда Он идет, углубившись в невыразимую словами высокую думу; ученики окружают Его или следуют вблизи; полный месяц только что встает и обливает серебром яркую зелень олив; свет луны и сумерек сливаются нечувствительно с ярким дневным блеском. Так точно меркнул полдень Его счастливейшего учения в багряном цвете грядущих страданий.
641
Ios. A
642
1 Фессал. 5, 3. 2 Фессал. 2, 2.
643
Ios. В. I. IV, 9, § 10.
644
Ios. B.J. IV, 3, § 7.
645
Enseb. Hist. Ecel. III, 5.
646
Epiph. Haer. I, 123.
647
Ios, В. I. V, 10, § 5.
648
Матф. 26, 1–2.