Страница 123 из 176
— То есть как это разбазарил?
— А так. Роздал свою землю разным мелким народностям, напридумывал им языки, а сам остался на
таком клочке, где заезжему гостю и не разгуляться.
Он не сразу ответил на это и некоторое время только поглядывал на меня удивленно, засунув пальцы под
лямки рюкзака. О, я знал, чем их тут можно было задеть. Пусть поглядывает и удивляется. Ему было полезно
поглядывать на умного человека и обдумывать его умные слова. Я тоже поглядывал на него, шагая рядом. Он
был красив, этот рослый молодой Иван, так удивленно приоткрывавший рот, полный настоящих белых зубов, и
округлявший под широко раскинутыми бровями свои серо-голубые глаза. Его густые русые волосы
встряхивались каждый раз, когда он круто оборачивал ко мне свое загорелое лицо, но сохраняли все тот же
неизменный беспорядок, не признающий гребенки. Я делал вид, что не замечаю его удивления и внимательно
оглядываю кустарниковые заросли слева от дороги, уходившие далеко вверх по склонам гор, за которыми все
еще таилось утреннее солнце. Наконец он сказал:
— Все эти народы жили там, где живут, и говорили на тех же языках, на которых говорят. У многих была
и письменность. Другим царское правительство не давало письменности, навязывая русский язык, а наша
конституция дала. И теперь они, не в пример прошлому, имеют право быть самостоятельными в своих
внутренних делах и обычаях, развивать свою национальную культуру, обретать национальное достоинство.
Я сказал:
— Вот-вот. Они разовьют свою национальную культуру, национальное достоинство и единство, а потом
скажут: “Прощай, Иван! Нам и без тебя хорошо”.
Он усмехнулся:
— Пусть скажут, если захотят. Их никто не держит. Это добровольный союз, основанный на равенстве.
Но тем он и крепок. Зачем им отделяться, если никто и ничто не препятствует их национальному развитию?
На этот раз усмехнулся я:
— Эх, Ваня, Ваня! Молод ты еще и мало, наверно, историю читал. А я читал. У вас и читал. Не много,
может быть, но главное усвоил: чем выше национальное развитие, тем сильнее тяга к самостоятельности. Так
что ты заранее готовься к расставанию со всеми этими народами, которым дал самостоятельное развитие. Не
надо было давать. У меня надо было тебе спросить предварительно совета. Как надо поступать с другими
народами? Их надо выселять из родных мест и заменять своими людьми. Перемешивать их надо. Возьми, к
примеру, Северную Америку. Она никому из народов не дает отдельного уголка. А их у нее там, говорят,
миллионы разных: итальянцы, испанцы, евреи, японцы, славяне. И все они, кроме того, вынуждены говорить
по-английски. А ты дал языки и землю даже таким незаметным народностям, которых всего-то наберется по
нескольку тысяч. И этим самым ты положил начало своему концу. Да, да, не смейся! Это я тебе говорю —
великий и мудрый Аксель Турханен. Я из истории знаю, чем такие дела кончаются. Не до смеха тебе будет в
один прекрасный день! Попомни мое слово. И, пока не поздно, отнимай у них землю! Делай их маленькими и
слабыми. Тогда протянешь немного дольше. Ты к себе подгребай от них все, что можно. Под твоей властью,
говорят, жить не так уж плохо…
Тут мне пришлось умолкнуть на время, потому что Иван прямо-таки зашелся в смехе. Он откидывался
назад с разинутым ртом, раскатисто смеясь во всю глотку и отмахиваясь от меня рукой, а один раз даже
пошатнулся под грузом брезента. Наконец он хлопнул меня ладонью по плечу и вскричал:
— Ну и шутник же ты, Аксель Смутьяныч! Ох и шутник! И националист в придачу. Да еще какой
националистище! У вас там все такие, в Суоми?
— Да, все. Потому что мы знаем, с чем это едят.
— Ну и ну! Даже едят! Крепко!
— Да. Это самое крепкое, что есть в народах. И оно будет в них сидеть еще многие сотни лет. Это только
ты способен придумывать сказки, в которых люди объединяются по каким-то другим признакам.
— Да, по классовым. А ты с этим не согласен? Вот, скажем, на твоих глазах дерутся двое: финский
капиталист и какой-то иностранный рабочий. За кого вступишься?
— Помогу финну бить иностранца.
— Капиталисту?
— А для меня это не важно, лишь бы он был финн.
— Не верю я тебе, Аксель! Не верю! Это ты из упрямства. Не может быть, чтобы в рабочем человеке не
пробудилось при такой сцене его классовое сознание. Упрямец ты финский! Вот это в тебе действительно еще
долго будет сидеть. Но бог с тобой! Ладно. Оставим этот спорный вопрос до более подходящего случая и не
будем отвлекаться от главного.
— А что у нас главное?
— Главное — наслаждаться прогулкой, любоваться роскошной природой Черноморского побережья.
Разве не ради этого мы с тобой пустились в столь длительное путешествие? Где еще ты увидишь такое буйство
растительности? Смотри, вот справа от дороги вся равнина до самого моря полна садами, каких нет у тебя на
севере. Тут и мандарины, и лимоны, и апельсины, и хурма, и гранаты, и виноград. Есть, правда, знакомая тебе
белокочанная капуста, но зато она здесь круглый год растет. А море уже тронуто солнцем, видишь? Вон в той
части оно теперь играет всеми красками. Скоро солнце и до нас достанет. Вот оно уже прошивает лучами
вершины деревьев на горе и сейчас зальет зноем всю эту долину. И тогда здесь такая свистопляска начнется, в
этих зарослях!.. Вот погоди, пойдем по Абхазии, — там эти горы отодвинутся, и ты увидишь издали Главный
Кавказский хребет с ледяными вершинами. Посмотрим, что ты тогда запоешь.
— По Абхазии? Неизвестно, пойдем ли. Ведь мы пока что идем к Адлеру, откуда в Сочи идут автобусы. В
девять двадцать и в десять тридцать, как ты вчера сказал.
— Эва, спохватился! Мы давно прошли твой Адлер.
— Как прошли?!
— Да так. Прошли — и все тут. Как раз в то время, когда ты с таким увлечением свою
националистическую теорию излагал.
Я остановился, повернувшись лицом назад. Но он сказал:
— Ничего, ничего. Мы же позавтракать решили предварительно. Во-он за тем мостиком имеется
подходящее заведение. А потом все обсудим, не торопясь, с чувством, с толком, с расстановкой.
Против завтрака у меня опять не нашлось возражения, и мы пошли к мостику. Он висел над быстрой, но
неширокой рекой, убегавшей к морю и густо поросшей по берегам высоким кустарником. Ступив на мост, Иван
сказал:
— Здесь кончается территория Российской федерации и начинается Абхазия, входящая в состав
Грузинской республики. Уразумел сие, Аксель?
— Да…
За мостом был поселок. В этом поселке Иван отыскал домик с вывеской над входом. Я не успел
разобрать, что было написано на вывеске. Иван взмахом руки предложил мне войти в открытую дверь и сам
вошел вслед за мной внутрь домика. Войдя, он сбросил с плеч рюкзак, поставил его в угол и провозгласил:
— Генацва-а-але! Привет присутствующим и приятного аппетита!
Ему в ответ из разных мест донеслось:
— Привет, привет, спасибо, милости просим!
Это была просторная светлая комната, наполовину заставленная продолговатыми столиками. За
некоторыми из них уже завтракали люди. Там, где она была свободна от столиков, поблескивал стеклами буфет.
Из-за буфета вышел немолодой черноволосый человек с короткими черными усиками над верхней губой. Он
был в коричневой рубахе с закатанными рукавами и в черных просторных брюках, стянутых узким ремнем на
животе, в меру объемистом, если иметь в виду ширину его груди и плеч. Иван сказал, подняв руку:
— Привет хозяину!
Тот приблизился, мягко ступая туфлями по деревянным половицам, и, протянув Ивану руку, сказал
приветливо, но без улыбки:
— Здравствуй, Ваня. Давно к нам не заглядывал.
Мне он вежливо кивнул, сохраняя серьезный вид, и потом переставил поудобнее стулья у ближайшего к