Страница 47 из 90
не любит его, а он живет на задворках усадьбы, никакой надежды, и все-таки
живет. Пап, это ведь чудо! А я судил... Женщина может заменить все на свете.
Было бы у меня маршальское звание, смог бы отказаться ради женщины. Или
был бы в собственности целый океан, например Атлантический, отдал бы.
Верно, пап?
И в другой раз Камаев не ответил. Ксения, широконосая, с круглым
рубиновым румянцем на щеках, засмеялась. Леонид хитро подмигнул
Вячеславу:
- Гуляй, Славка, ешь опилки, я начальник лесопилки, - и прибавил без
балагурства: - Истосковался о девчонках под перышками локатора. Подержали
бы еще с годик на степном посту, куда бы слаще песню пел.
- Прими-ка, отец, штрафную.
Ксения поставила перед Камаевым стакан черной наливки.
Едва Камаев выпил наливку, Тамара встала. Ей нужно спуститься домой. В
эту пору просыпается Назира, просит кисель и печенье.
Голос Тамары звучал сипло, будто пересохло во рту. На миг почудилось: вот-
вот разрыдается.
Болью затопило сердце Камаева. Никчемной, жестокой показалась
неприязнь, которую он разжигал в себе. Собрался выпить мировую, но
передумал. Вячеслав умоляющим взглядом смотрел на Тамару. Ему ли
унижаться перед ней? Если не растеряла стыд, не допустит, чтобы уговаривал.
Еще и ущемляется. Сидела бы уж да казнилась. Камаев яростно покосился на
Тамару. Она смешалась, поникло села. Он увидел ее профиль, испугался,
ошеломленный. Действительно красавица! Волосы облачно пышны. Темная
бровь поблескивает. В губах негритянская припухлость.
Рассердился. Восхищен Тамарой, а сам же внушал семье ненависть к ней.
В комнату, прихрамывая, быстро вошла Устя. Она несла на противне пирог.
Из разрывов в поджаристой корочке попыхивало паром. Она испекла пирог из
моченой горбуши. Специально берегла к возвращению сына. И пирог, должно
быть, получился хороший, да вот горе, пока собиралась вынимать, корочку
прорвал сок и весь убежал. И хотя Устя досадовала на то, что вовремя не
выхватила пирог из духовки, это не убавило ее радости. Камаеву казалось, вся
она - от скособоченных туфель до шелковой косынки - сияет и потому, наверно,
миловидна, несмотря на слишком великие скулы, на широкую расщелину между
верхними зубами, на конопатость.
- Отец, попробуй. Ох, промахнулась нынче.
- Лучшего, зима-лето, пирога по всей России не найдешь.
- Д’ну тебя. Смеешься. - Довольнехонькая Устя шмыгнула носом и
примостила противень на деревянную пластину, столкнув с нее нарезанный
хлеб. - Родные мои, кушайте.
Прежде чем сесть, Устя жадно, с чмоканьем и постаныванием, поцеловала
сына. Его голова безвольно пошатывалась в ее руках.
Вячеслав ничем не отозвался на ласку матери. И едва она, все еще
трепещущая от счастья, опустилась на стул, Вячеслав отчуждающим движением
наладил зачесы на висках и похлопал Тамару по обвитому золотой цепочкой
запястью, будто просил не сердиться на несдержанность матери, дескать, детям
положено безропотно сносить обожание родителей.
- Со свиданием, сынок.
Устя потянулась рюмкой к рюмке Вячеслава. Камаеву не хотелось
подниматься. Подумал: сын ведет себя по-мужски, а он, отец, придирчиво
настроился против него.
Камаев стукнул донцем стакана о верх рюмки, дабы напомнить сыну, кто в
их семье глава и опора. Тамара потянулась чокнуться с Камаевым, но он резко
отдернул стакан и наливка плеснулась на скатерть. Накалывая на вилку
помидор, он заметил в глазах Тамары слезы.
«И так никудышная встреча получилась, тут еще она портит компанию», -
подумал Камаев, стараясь подавить жалость к Тамаре.
В знак протеста Вячеслав вылил свою водку в кадушку с лимонным
деревцем. Он включил радиолу, пригласил Тамару танцевать. Непринужденно
поддерживая ее за спину, с подскоком кружил по комнате. Подол платья
шуршал, а задевая выпуклый низ полированной горки, вызывал скрипично-
тонкий посвист. Лицо Тамары переменилось: будто из глухой тени она вышла на
открытое солнце. Из-под ее руки вырвало конец шарфа, он порхал, хлопал,
мерцал.
Устя восторженно смеялась и толкала локтем Камаева.
То ли так подействовала музыка, что лунная дорожка на пруду, а возможно,
вопреки собственной настроенности, он залюбовался Тамарой и сыном. Камаев
загрустил о том, что не было в его молодости ни красивых девушек, ни лунной
музыки, ни завидной одежды. Семнадцати лет начал скитаться по городам. Да
не один, с Устей, которую он, «голодранец несчастный», выкрал из семьи
кулаков Дедехиных. Жили в вагончиках, камышовых шалашах, в сараях из
ржавых, мазутных, гнилых шпал. Недоедания, поножовщина, пьянство,
лохмотья, насекомые. С горем пополам добрались до Железнодольска. Здесь и
осели. Верно, сперва пришлось жить в палатках. Потом бригаде плотников,
работавшей на площадке, где возводились домны, начальник строительства
разрешил сколотить барак. Среди счастливцев был и Камаев. Новоселье
справили, открывши настежь дверь, чтобы мог поздравить сосед соседа. Вскоре
Устя родила двойняшек: девочку и мальчика. Они погибли четырех лет от роду,
заскочив на салазках под грузовик. Устя, потрясенная гибелью детей, стала
заговариваться, ее поместили в нервное отделение заводской больницы.
Незадолго до этого горя Камаев устроился горновым. Стараясь забыться, часто
оставался возле домны на другую смену. Редко выдавалась свободная минута:
меняли сгоревшие фурмы, закрывая летку, мучились с паровой пушкой, которая
часто отказывалась перекачивать глину из цилиндра в цилиндр, выворачивали
ломами чугунный источающий огненные ручьи скрап, отогревали печками-
саламандрами перемерзающие водопроводные трубы. Домой приходил
изнуренный до крайнего бездумья, но спал тревожно, пробуждаясь оттого, что
видел, как при нем, стоящем возле кучи песка, захлестывает белой
жаропышущей лавой его детишек - Любочку и Андрейку, сидящих на санках.
Пронятый покорностью голос Тамары возвратил Камаева к яви:
- Сергей Филиппыч, приглашаю на танго.
Как в тумане он полез из-за стола.
- Почему не на этот, ну?.. Твист, во! Иль как? На шейк? На летку-еньку иль
на лётку-ёнку? Ну, почему не на поп-музыку?
- Мудрено, пап, сразу перескочить из феодализма в авангард, - улыбчиво
сказал ему Вячеслав.
- Человек - существо перевертливое.
- Тряхни-ка стариной, отец! - приказала Ксения.
Приноравливаясь к ритму танго, боясь ободрать кирзовыми сапогами туфли
Тамары, Камаев было повел ее в узком проходе между шифоньером и столом, но
внезапно даже для самого себя остановился и досадливо поморщился:
шершавая, черствая, словно кокс, ладонь пристала к гладкому эмалево-зеленому
Тамариному платью и, отделяясь от спины, рвала ворсинки.
Шутливым толчком плеча Леонид отстранил Камаева от Тамары, подхватил
ее, двигаясь назад плавным, длинным, припадающим шагом, повлек за собой.
Он был ниже Тамары, задрал подбородок для осанки. При своей ранней лысине,
в куртке из вельвета с почти вытершимся рубчиком, в пузыристых брюках с
пятнами масла, он казался бы жалким рядом с Тамарой, если бы в ямке на его
щеке не брезжила ухмылочка, что он осознает свою неказистость и танцует
лишь для того, чтобы потешить присутствующих и самого себя.
Едва закончилось танго, Тамара, потупившись и ни к кому не обращаясь,
пролепетала «до свидания» и пошла из комнаты.
Камаев скручивал кисти скатерти. Хотя он и не смотрел на уходящую
Тамару, видел ее так четко, будто провожал взглядом: она взмывала из стального
стука высоких каблуков.
- Мама, Ксень, дядь Лень, я провожу Тамару? Ладно? - спросил Вячеслав.
- Проводи, проводи. Она далеко живет. На двадцать две ступеньки ниже.