Страница 21 из 99
Вышла я только под вечер, совершив набег на кухню. Главный повар, усталый и замученный, будто на нем пахали, лично готовил маринады к мясу. Мне он лишь кивнул и снова уставился в медный ковшик, стоящий на плите, а его помощница с поклоном протянула на подносе хлеб, сыр, чиар и сдобную булку.
Поблагодарив женщину, я распихала еду по карманам, перелила чиар во фляжку, в которой Тимар хранил коньяк, и прокралась на запертый чердак, где уже просыпались, забавно потирая носы кончиками крыльев, летучи мыши, а оттуда - на крышу замка. Вообще-то, лазить здесь было нельзя, на что красноречиво намекал амбарный замок, но мне нравилось сидеть на нагретой дневным солнцем черепице, привалившись к каминной трубе, и считать звезды, выкатывающиеся из-за далеких гор. Считала я, к слову, уже до сотни.
Внизу, по крытой внешней галерее, прошагали стражники, делавшие обход. Я затаилась за трубой, и, дождавшись, пока они уйдут, снова разлеглась на черепице, прихлебывая чиар. От горлышка фляжки шел слабый запах алкоголя, и я представляла, что пью черное – дорогущее до невозможности! – вино.
Смена караула, и снова стук сапог внизу. Я уже совсем, было, собралась обратно, когда услышала крик, и, через мгновение, поняла, что кричит Куколка.
- Ах ты, мелкий гаденыш! – ругалась княжна. – Убью!
- «О, госпожа моя! Ваша улыбка, как ясное солнце, ваше дыхание слаще амброзии!..»
- Отдай, я сказала!
Осторожно, ногами вперед, я сползла с конька к стоку с горгульей и, крепко вцепившись в крылья статуи, повисла над галереей. Делала я это далеко не в первый раз.
Голоса стали громче.
- Ты! – задыхалась Куколка. – Дрянь! Чтоб тебя Лес позвал! Чтоб тебя ехидна съела! Да чтоб тебя разорвало и хлопнуло!
-«..Слаще амброзии! А ваши губки…»– счастливо визжал какой-то мальчишка, и я лишь подивилась его смелости. Это ж кому жить надоело?
Кричали прямо подо мной, этажом ниже. Я перегнулась через стену. Эх, жаль, здесь нет водосточной трубы!
А потом на балкон выскочил княжич, размахивая тонкой рисовой бумагой.
- «Губки, как…» Что-о? «Створки жемчужницы?» Раковины? – заржал он. – Моллюск ты наш, губошлепочный!
Тяжелая диванная подушка сшибла его с ног.
- Не догоню, значит? – зашипела Куколка, запрыгнув на брата.
Ого! Да она же почти голая, в панталонах и корсете!
Шлеп! От звонкой пощечины у мальчишки чуть искры из глаз не посыпались.
- Мама! – заревел он благим матом и вцепился в волосы княжне.
- Ай! Пусти!
- Корова!
- Недоумок!
Бах! Клубок из тел сшиб напольную вазу, и та окатила дерущихся водой.
- Что здесь происходит?! Марианна! Освальд! Немедленно прекратите!
Мальчишка нехотя отпустил смоляные кудри княжны, а та, слезая с него, напоследок пнула брата. Тот заныл, больше не от боли, а чтобы пожалели.
- Марианна!
- Мама, он первый начал! – задыхаясь, крикнула Куколка. – Он мои письма украл! А если бы граф услышал?!
- А если бы граф увидел тебя?! Что бы он подумал? На кого ты похожа?
- Но ма…
- Никаких «ма»! Немедленно оденься! А ты, ты как здесь оказался?!
Мальчишка что-то прошепелявил.
- Освальд, - прошипела княгиня, - если ты не прекратишь пакостить сестре, я тебе обещаю, ездового орла ты не получишь! Все понял?! Быстро к себе!
Высокая женщина в темно-синем бархатном халате вышла на балкон. Кончиком туфли отбросила рассыпавшиеся рододендроны, перешагнула через лужу. Я восхитилась ее гордой осанкой. И ведь она без корсета!
Княгиня тем временем приказала горничной:
- Уберись здесь! И принеси две чашки ромашкового настоя.
Послышался шелест одежды, и на балкон вышла Куколка, по примеру матери одетая в халат.
- Мам, ты сердишься? – залезла она под мышку княгине. Та несильно потянула дочку за ухо.
- Сержусь. – Но было слышно, что она улыбается. Наклонилась и поцеловала девушку в макушку. – Взрослая леди уже, а ведешь себя…
Дальше я не подслушивала. Тихо пробралась к выходу с галереи и прошмыгнула лестничный пролет, незамеченная стражей.
- …Лира, ты плачешь? Кто тебя обидел? – спросил поздно вернувшийся Тимар.
- Я? Нет…
- Ну как же нет, когда да?
- Давай спать,- буркнула я, отвернувшись к стене.
- Ну, как знаешь.
Тимар задул свечу и сразу уснул, а я еще долго ворочалась, впервые за три года вспомнив о матери.
12
Утром меня никто не будил, и я провалялась в постели до обеда. Настроение было сумрачным, под стать хмурому дню с шелестящим по траве и камню дождем. Но если к ужину распогодилось, то мне стало еще горше. Раньше я как-то не задумывалась об отношениях с матерью, принимая, как данность, что меня не любят. Подслушанный вчера разговор, нежность, с которой княгиня ласкала набедокурившую дочь, была равносильна удару под дых. И я впервые задумалась – а почему так? Что я ей сделала? Почему она так ненавидела меня? Только за то, что я похожа на отца? Почему?!
Из замка я вышла через кухню, избегая встреч с гостями, выбралась за внешнюю стену и спустилась к мелкой речушке, по которой отводили воду изо рва. Пологие берега заросли бузиной и калиной, их корни крепко держали почву, не позволяя ей расползаться во время ливней и редких паводков. Я села на обсохший на макушке, но все еще мокрый по бокам камень, и обняла колени, жалея себя. Камень был холодный, и попа, обтянутая перешитыми замшевыми бриджами, начала мерзнуть.
Вот заболею, и умру, подумала я. И никто не вспомнит. Никому я не нужна.