Страница 102 из 102
В хлеборезке он лично перевешал готовые пайки хлеба.
Жулика-хлебореза тут же отправил в штрафной изолятор.
Потом пересчитал количество ведер воды, залитой в котлы, лично проконтролировал закладку продуктов. Приготовили суп — завтрак всем пришелся по вкусу. Установленная для заключенных норма продуктов попала по назначению.
И этим было сказано все: в колонии появился заботливый человек.
Однако перемены, несмотря на старания Абельдинова, наступали медленно. Правда, землянки стали содержаться в чистоте, повышался процент выхода заключенных на работу. Но неработающих или отказчиков было еще много.
Они группировались в жарко натопленной землянке, пели, играли в карты и, конечно, ожидали, когда новый начальник придет к ним и начнет «понуждать работать». Но новый начальник не заходил. С одной стороны, хорошо — живи, как знаешь. С другой — настораживало. Воры, лишенные права распоряжаться кухней и не привыкшие к нормированным харчам, решили созвать «сходку» и на ней договориться, как действовать против новых порядков. Когда после отбоя собрались в бане, неожиданно вошел Абельдинов. Примостившись на перевернутом бачке, он не спеша полез в карманы шинели и стал выкладывать кубики индийского чая.
Осужденные ждали. Сложив аккуратно кубики, Абельдинов попросил принести ведро, электрическую плитку и для всех присутствующих — по кружке.
— Люблю чай, — проговорил он, — в особенности в такую стужу. Если я правильно понял, вы тоже собрались чайком побаловаться. Попьем вместе.
Когда чай был готов, он наполнил кружки и сказал:
— Скучно так. Не будем притворяться. Я знаю, зачем вы собрались. Но вы не сделаете того, что надумали: ведь вы — люди. Договоримся так: попьем чай, пойдем спать, а завтра — на работу.
В это морозное утро, кроме больных и хозобслуги, в зоне никого не осталось: все вышли на работу. Не прошло и недели, вновь жалобы. Причина — плохо пропеченный хлеб.
Уговаривать осужденных, ссылаясь на то, что здесь какое-то недоразумение, было бессмысленно.
— Пригласить повара и хлебореза, — распорядился Абельдинов, оказавшись в окружении разъяренной толпы.
— Опять митинг! — заорали со всех сторон. — Хватит. Намитинговались! Прокурора!
— Вот что, — сказал Абельдинов появившемуся повару и хлеборезу, — немедленно несите чашку супа и пайку хлеба.
Когда принесли еду, Абельдинов снял шапку и поудобней уселся на табуретку. Суп оказался наваристым, вкусным. Хлеб же смахивал на глину. Но он сосредоточенно ел, хотя почти давился непропеченным хлебом.
Неугомонная толпа приумолкла. А Худайберген Жантаевич старался казаться равнодушным. Главное сейчас было не сконфузиться, одолеть пайку хлеба. Опорожнив чашку с супом и проглотив последние крошки, он встал, надел шапку и совсем незлобиво сказал окружавшим его осужденным:
— Прохвосты, скажу вам. Хлеб не по вкусу пришелся! А знаете ли вы, сколько людей во время войны за такой хлеб для женщин и детей в Ленинграде головы сложили?..
Осужденные молчали.
Уже за воротами колонии, когда колонна отмерила добрый километр, он остановил ее и сказал: «В одном вы правы: хлеб и впредь скверный. Виновные понесут строгое наказание. Но даю слово коммуниста: в обед вы получите хороший хлеб». И хотя развод задержался на три часа, с дневным заданием осужденные справились.
Кончился квартал. Производственное задание колония выполнила. Это была несомненная победа, но праздновать было еще рано. В колонии плохо обстояло дело с режимом, беспредметно велась политико-воспитательная работа.
А главное, по-прежнему в зоне верховодили воры.
Можно было, конечно, разобщить воровскую группировку, и потом всеми силами повести наступление, чтобы масса осужденных, пока еще неорганизованная и не собранная, сама, своими силами воздействовала на тех, кому она сегодня безропотно повинуется. Путь к обузданию воров и их прихвостней Абельдинов видел в создании актива. Без актива, без помощников из числа заключенных ему не справиться с возложенной на него задачей. Но как раз актива у него не было. Осужденные пока боялись даже этого слова.
Уловил Абельдинов еще одну немаловажную деталь.
Осужденные с недоверием относились к коллективу сотрудников. Они видели в воспитателях не добрых наставников, а лишь исполнителей приказов. И это, конечно, было ненормальным явлением.
Абельдинов со своими помощниками решил — пусть заключенные сами выдвинут кандидатуры в самодеятельные органы. Он понимал, что в числе их окажутся и люди, которые не только станут помогать администрации в работе, но даже будут вредить. Но надо же с чего-то начинать. Первое, чего он хотел добиться, чтобы слово «активист» не пугало осужденных, а уж потом неторопливо, но настойчиво проводить в жизнь задачи, которые возлагаются на самодеятельные организации.
К выборам совета актива готовились долго и тщательно. На видных местах повесили объявления о дате и месте общего собрания осужденных, в день выборов пригласили представителей общественности из соседнего предприятия.
Накануне состоялось собрание офицеров колонии. Решение по предложению Абельдинова приняли одно: на собрание явиться в парадной форме, при орденах и медалях. И вот ровно в десять утра офицеры организованно явились в клуб, за кулисами сцены сняли шинели и сели за стол. Последним занял место в президиуме Абельдинов, кавалер пятнадцати орденов и медалей. Зал на миг замер, а потом поднялся, приветствуя воспитателей-фронтовиков
— Собрание, — вспоминает Абельдинов, — прошло на редкость дружно и организованно. Выступило человек тридцать. Ни до, ни после подобного собрания не помню. Этим собранием мы встряхнули людей, и в колонии началась новая жизнь.
С той поры об Абельдинове пошла молва как о способном воспитателе и умелом организаторе Конечно, и потом ему нередко приходилось начинать сначала, снова сталкиваться с трудностями, преодолевать их и это закономерно. Жизнь сложна, и трижды сложнее она у тех, кто находится на переднем крае борьбы за человека.
Худайберген Жантаевич — на редкость скромен. Но мы знаем: многим, очень многим людям он помог стать на истинный путь. Красноречивее всего об этом говорят письма, которые ежедневно получает Абельдинов из разных концов страны: из городов и сел, с фабрик, новостроек.
«Дорогой товарищ полковник! Только теперь, когда я на свободе, когда наконец устроился в жизни, понял, как много вы для меня сделали», — это из письма бывшего осужденного Виктора Т. «Приезжайте, товарищ, полковник, ко мне в отпуск. Встречу вас, как родного отца», — пишет в прошлом злостный нарушитель режима Сергей И.
Подобных писем много. А когда бывшие воспитанники Абельдинова узнали, что к полувековому юбилею Октября он за свой нелегкий труд был отмечен высшей правительственной наградой — орденом Ленина, поток писем и телеграмм неизмеримо возрос.
Мы идем по городу, выросшему в пустыне. Ровными рядами стоят красивые многоэтажные здания, по асфальтированным улицам бегут машины. Торопятся пешеходы.
И никто не подозревает, что шагающий им навстречу человек в серой шинели забил здесь первый колышек жилого дома, и во многом благодаря ему для многих людей здесь началась настоящая жизнь.