Бездна

Я иду мимо коттеджей. Песчаная аллейка выводит меня к пенному прибою. Тишину нарушают лишь вздохи волн да крики соколов, парящих в небе. Позади мощным бастионом высится гора. Второй бастион, зеленый, – густая пальмовая роща, на резных листьях вспыхивают солнечные искры. Арабская деревня, какую трудно даже вообразить, дышит невидимой роскошью в зарослях кофейных и прочих деревьев. Настоящий рай. Вокруг бродят козы, пощипывая травку. Одна из них стоит на верхушке коричневого уступчатого камня, жует какой-то сочный плод и разглядывает меня. Взгляд абсолютно человеческий. Я разуваюсь и дальше иду босиком, держа в руке сандалии. Море поблескивает, как змеиная кожа, его глубокий синий цвет местами отливает зеленью. Яркий свет заставляет щуриться, соленый воздух бодрит, прогоняя остатки сонливости. Я шагаю по влажному песку, вода лижет пальцы ног, и я вздрагиваю от ее ласковых прикосновений. Слева гора круто ныряет в море. Справа берег плавно изгибается полумесяцем, и я вижу вдали, в морской дымке, рыбацкую деревню.

Краб, попавшийся мне под ноги, испуганно удирает боком, не догадываясь свернуть в сторону, и, перед тем как юркнуть в какую-то дыру, угрожающе топорщит клешни, смешной и трогательный.

И вот я на месте. Сжимаю в кулаке ключ с миниатюрной деревянной акулой. Деревня как деревня: перевернутые лодки на песке, столбы с проводами, доносящими драгоценное электричество к нескольким незатейливым домикам, белым, желтым или розовым, в два-три этажа. На балконах сушатся пестрые коврики. На крышах темнеют цистерны, словно грузные тюлени на солнце. Кое-где рядом с такой цистерной торчит, как часовой, антенна. Самое высокое здание – белая мечеть с голубым куполом, стрельчатыми окнами и изящным зубчатым карнизом. Перед ней стоит пикап. Четыре маленькие девочки в цветастых халатах, с непокрытыми головами сидят на песке рядком; у них смуглая кожа и красивые черные волосы, развевающиеся на ветру. Когда я прохожу мимо, они машут мне и тут же прыскают в ладошку, смущенные собственной отвагой. Я здороваюсь с человеком в черной одежде и красно-белой куфии, завязанной, как здесь принято, на затылке и приподнятой над ушами. Он чинит рыбацкую сеть, дымя сигаретой. В сотне метрах отсюда, в конце пляжа, где снова высятся утесы, виднеется красное здание, чью стену по диагонали пересекает белая полоса. Это дайверский флаг – универсальный символ всех центров дайвинга. К зданию примыкает крытая терраса с двумя столиками. И никаких признаков жизни.

Я разжимаю кулак и смотрю на маленькую деревянную акулу. Напрасно я не попросил дипломата описать мне домик… Ладно, разузнаю в деревне.

Улицы засыпаны песком и галькой. Стайка мальчишек шумно гоняет старый кожаный мяч. Один из них, со странно светлыми волосами, в слишком просторной дишдаше, которую он то и дело поддергивает на плечах, останавливается и пристально смотрит на меня. Потом снова присоединяется к другим. На стене одного из домов намалеваны красным два слова: LIFE OVER[199]. Тут же, на пластиковых стульях, сидят трое мужчин – два старика и один молодой, – курят гашиш. Из окна доносятся запахи жареной рыбы, пальмового масла и табака. Я вхожу. Это нечто среднее между кафе и бакалеей; у хозяина выдубленное солнцем лицо, на голове kymma – маленькая круглая вышитая шапочка, которую здесь носят под куфией. Я мобилизую свой скудный запас арабских слов, усвоенных в поездках от Бейрута до Дамаска.

– Salam Aleikhoum! – И прошу кофе.

– Arabic coffee? – предусмотрительно уточняет он.

Я выхожу и сажусь на пластиковый стул. Кофе мне подают в стаканчике из дюралекса. Хозяин ставит его на шаткий фанерный столик.

– Shoukran![200]

Он вглядывается в меня:

– Amriki?

Я качаю головой:

– Francaoui.

Он утвердительно кивает: похоже, это его успокоило. Я говорю, что ищу иностранку, которая жила здесь.

Он недоуменно мотает головой.

– Девушку, понимаете? Elbent. El Ajnabiah[201]. – И, нелепо жестикулируя, пытаюсь изобразить густые волосы.

Он снова отрицательно качает головой и скрывается в задней комнате.

Я кладу ключ на стол. И думаю: как все это глупо. Один из моих соседей – самый молодой из трех курильщиков гашиша – встает и подходит ко мне. На нем не дишдаша, а полосатая набедренная повязка, из-под которой выглядывают дырявые шорты. Голова обнажена, на короткой бородке и в волосах поблескивают кристаллики соли.

– Hi! – говорит он, присаживаясь рядом.

– Вы говорите по-английски?

– Да. Я индус.

– Namaste[202], – говорю я.

Его лицо проясняется. Он отвечает белозубой улыбкой. Рассказывает, что приехал с юга, из Кочина, что в Керале[203]. Что он мусульманин. Что ему пришлось уехать из дома на заработки – нужны деньги на приданое дочери. Приплыл сюда на бутре[204]и остался в этой деревне: здесь хорошо платят за улов. Вот уже год, как он здесь работает. Еще год – и можно уезжать обратно.

– Сколько же лет твоей дочери?

– Двенадцать.

Я перевожу взгляд на ключ с брелоком, заметив, что он пристально смотрит на него.

– Ты приехал из-за испанки?

У меня кольнуло сердце. Я киваю и спрашиваю:

– Откуда ты знаешь, что она испанка?

– Она иногда заходила сюда. Чтобы поесть. Выпить кофе. Купить продукты. Однажды мы смотрели матч, тут ведь есть телевизор. Мадридский «Реал» против «Барселоны». Она тоже села посмотреть, мы разговорились. Вот так я и узнал, что она испанка. Мне она нравилась.

До чего приятно слушать, когда так говорят о Пас.

– Я ищу ее дом.

Он снова глядит на ключ. Теперь уже с тревогой. Оба старика смолкли – похоже, слушают нашу беседу.

– Им не нравится, что я с тобой разговариваю.

– Почему?

– Из-за отеля. Там покупают нашу рыбу, нам это выгодно. А если отель закроется…

– Почему он должен закрыться?

– Из-за смерти испанки.

Я вздрагиваю, услышав эти безжалостные слова. Но все же спрашиваю:

– Разве отель имеет отношение к ее смерти?

Он пожимает плечами:

– Не знаю. А ты не из полиции?

– Нет, я был ее другом.

– Если хочешь, я покажу тебе ее дом. Но только давай встретимся на берегу: не нужно, чтобы эти меня видели, – и он кивком указывает на стариков.

– Почему?

– Они боятся 'ayn.

– Что такое 'ayn?

– Сглаз.

Меня охватывает могильный холод, руки и ноги словно свинцом налились. Индус пытливо смотрит на меня, точно ищет на моем лице разгадку тайны. Я отпиваю кофе, пытаясь сохранить самообладание. Он тянется к ключу, берет в руку брелок:

– Qarsh.

– Что?

– Qarsh. Акула. Их здесь полно. Прямо тут, у берега… стоит только нырнуть, и увидишь целые стаи.

И он жестом изображает, как ныряльщик надевает маску. Я стараюсь вернуть его к прежней теме:

– Почему ты сказал о сглазе?

– Потому что она умерла, но это не море вынесло ее на берег. Они все говорят, что это джинны.

Вот это мне уже не нравится. Он явно пытается заморочить мне голову. Джинны… духи, которые выходят из ламп в «Тысяче и одной ночи».

– Покажи мне ее дом.

Он кивает и вытаскивает смятую пачку сигарет из-за своей повязки. Я беру одну, он другую, и он протягивает мне зажигалку, а затем прикуривает сам. Едкий дым обжигает мне горло. Он пристально смотрит мне в глаза:

– Я ведь не шучу. Дурной глаз, джинны – они все про них говорят.

Рядом с нами раздается чей-то голос. Короткая фраза на арабском звучит враждебно. Это подошел один из стариков, он обращается к моему собеседнику. Тот встает:

199

Жизнь завершена (англ.).

200

Спасибо (араб.).

201

Девушка. Красивая (араб.).

202

Здравствуйте (хинди).

203

Кочин – город в индийском штате Керала. – Прим. перев.

204

Небольшой арабский парусник. – Прим. перев.