Бездна

Чокаясь с ним, я сказал:

– Мне кажется, что весь мир, с виду охваченный глобализацией, в действительности распадается на части, на сгнившие обломки. И что планисферу испещрили «серые зоны» – целые регионы, мало-помалу исчезающие из медийного пространства.

Лицо Анри под кудрявым париком вспыхнуло. Он только что вернулся из иракского Курдистана, где установил надувной кинотеатр в самом центре Эрбиля, показав «Cinema Paradiso»[154] на территории, где двести тысяч жителей подверглись газовой атаке Али-химика, кузена Саддама Хусейна. Стало быть, даже в этих гиблых местах можно было кое-чего достичь. Теперь он хотел, чтобы мы отправились в Абхазию, в Южную Осетию, в Сомали, в Эритрею, на сотни островков, затерявшихся между Индонезией и Филиппинами, или в такие проклятые города, как Лагос или йеменский Санаа, чтобы понять основы их существования и культуры и помочь сохранить все это в неприкосновенности, пока не поздно.

– Хочу напомнить, что эта идея принадлежала тебе, – сказал он в этот вечер, подливая мне белого вина.

– Ну и что? Я был тогда пьян и сентиментален…

– И таким ты мне нравился гораздо больше. Я постараюсь снова вернуть тебя в это симпатичное состояние! Ты только представь себе те уголки нашей планеты, о которых никогда не говорят и где наверняка живет молодежь, жаждущая приобщиться к музыке, граффити, танцам, литературе. Где почтенные старцы жаждут познакомить мир с искусством своих стран, пока этот мир не свихнулся окончательно. Нужно спешить, Сезар, жизнь коротка.

– И поэтому ты стремишься укоротить ее до предела?

– Замолчи! Кроме того, Пас уж точно захотела бы поездить по этим местам, поснимать, это было бы страшно увлекательно, да и полезно для будущих поколений. Что скажешь, Пас?

Я поднес бокал к губам. Пас пристально следила за мной. Анри провоцировал меня. Потому что он знал. И его жена знала тоже, поэтому и сказала:

– Анри, оставь Сезара в покое.

– Но ведь он поедет вместе с Пас, это все меняет, разве нет? То есть я хочу сказать, после ее родов, конечно! – И он с улыбкой повторил: – Что скажешь, Пас?

Каролина бросила на него осуждающий взгляд. И попыталась сменить тему:

– Кому еще этой замечательной рыбы?

Лучше сдохнуть, чем возвращаться в те края! Хватит с меня экзотики, этой наркоты для избалованных детей Европы, которые не умеют ценить то, что у них под рукой. Во мне вскипал гнев. Я старался подавить его.

Анри продолжал вопросительно смотреть на Пас. Она выдержала несколько долгих секунд перед тем, как ответить, глядя на меня:

– Ну конечно, это было бы здорово!

Я отвернулся и сказал:

– Охотно съел бы еще кусочек этой замечательной рыбы!

Конец вечера был испорчен. Я ушел в себя, отрешился от общего разговора. Пас часто упрекала меня в бесчувственности, тогда как я изо всех сил старался обуздать свой страх и свой гнев. Гнев на свой страх. Страх поддаться гневу. Испытывал ли я искушение согласиться? Нет. Как я уже объяснял тебе, Эктор, мне больше не хотелось покидать Европу. Ради чего я должен куда-то ехать? Чтобы повидать мир? Мне хватит того, что показывают по телевизору. Террористы, переодетые бедуинами, открыли огонь по египетским пограничникам в Синайской пустыне. В разгар Рамадана, в священный момент окончания поста, на закате, во время общей трапезы. Несчастные парни отложили оружие в надежде провести счастливый вечер наедине с Богом. С тем же Богом, которому поклонялись их убийцы, прославлявшие этого Бога, но нарушившие его заповедь о перемирии на время Рамадана. Бешеные собаки! Когда я думал о Синае, мне вспоминались розовые восходы над монастырем Святой Екатерины, над гранитными гребнями гор, где Господь встретил Моисея… Египетских пограничников там встретили только пули в голову. Я сердился на Пас. Оказавшись с ней в спальне, я сказал:

– «Это было бы здорово!»… Говоришь как девчонка-школьница. Ты не должна была так меня предавать.

– Но ты же сам видел, что даже Анри…

– Я живу не с Анри, а с тобой.

– Да это же просто нелепо, Сезар!

И она прильнула ко мне, неожиданно ласково. Положила голову мне на колени. Я погладил ее по волосам.

– Если бы ты знала, как нам повезло… Ты не видела, каково там, снаружи…

– Перестань говорить «снаружи»! Там ведь тот же самый мир!

– Нет. Это не тот же самый мир. Я не намерен жить, как какой-нибудь китаец в Цунцине. Или рисковать жизнью в заварухе на улицах Каира. Или быть ограбленным в Кейптауне, потому что кому-то приглянулись мои «шузы».

– Ты преувеличиваешь.

– Не слишком. Анри мечтает разнообразить свою жизнь какими-нибудь авантюрами. А я – нет. Мне нравится безмятежное существование. И мне больше не хочется наблюдать за жизнью бедняков в бидонвилях Манилы. Не то чтобы я о ней не знал, просто не желаю больше этого видеть.

– Но ведь ты журналист.

– Это уже никого не интересует.

– Почему ты так говоришь? – И она свирепо взглянула на меня.

– Потому что теперь только алгоритмы Google определяют, что интересно, а что нет. Журналистика мертва. Осталось только ее бледное подобие.

– Мне больно тебя слушать.

Пас замолчала и отвернулась, устремив взгляд на большой старый чемодан, стоявший возле кровати. А я добавил:

– Мне и здесь хорошо. Думаю, тебе тоже. Тут красиво, тут приятно жить. Однажды и это разобьется вдребезги, но тот день еще не настал. Я хотел бы, чтобы он знал это…

И, положив руку на ее живот, я начал полушепотом твердить свою ритуальную аптономическую фразу[155]:

– «Гектор, Ахилл и Улисс – герои Троянской войны». Вообще-то дурацкая фраза, правда?

Пас улыбнулась:

– Вовсе нет. Даже наоборот: красивые имена для ребенка.

– Тебе действительно нравится?

– Очень.

– Все три?

– Все три. А тебе?

– Есть имена, и есть связанные с ними мифы. Ахилл – упрямый холерик, Улисс – двуличный хитрец. Лично я решительно за Гектора, за Эктора.

– По-испански оно звучит так же, только ударение на первом слоге. Я – за.

– Ладно, будем делать ударение на первом слоге. Я люблю тебя, Пас.

– И я тоже люблю тебя, дурачок ты мой боязливый, европофил ты мой мистический. Неоткрыватель мира мой хороший.

– Ты не права, я много видел в этом мире. И часто рисковал.

– А я нет. Неужели мне придется ездить по миру одной?

– Ты больше не одна.

Пас потянулась и легла на бок, свернувшись в клубок. Я растянулся рядом.

– А ты знаешь анекдот о блондинке с двумя извилинами?

– Нет, – удивленно ответил я.

– Это беременная блондинка.

– Какая же ты глупышка!

Пас захихикала, как маленькая девочка.

– Ты прав. Тем более что я терпеть не могу такие шутки.

– Тогда зачем ты мне ее рассказала?

– Из-за твоих слов «Ты больше не одна». Я сразу подумала: «Да, я уже – двое» – и вспомнила этот анекдот. Недавно слышала его в баре.

– Ты, оказывается, ходишь по барам?

– Зашла как-то выпить горячего шоколада после прогулки.

– Это твоя кожа пахнет, как горячий шоколад.

Я повернулся на бок, лицом к ней, чтобы лучше ее видеть.

– Знаешь, когда я сказал «Ты больше не одна», я думал скорее о нас с тобой. А не о нем.

– А я при слове «беременна» думаю о нем. Знаешь, он уже такой тяжелый…

– Не сомневаюсь.

– Ты не сомневаешься, а я знаю. Тебе-то не приходится его носить.

– Увы! Природа несправедлива.

– Может быть. Знаешь, как будет «беременная» по-испански?

– Нет.

– Embarazada.

– Обремененная?

– Вот именно.

Она перевернулась на спину и, глядя в потолок, стала гладить свой живот. Видно было, как она сосредоточилась на своих ощущениях. Ее пальцы поднялись к пупку, затем скользнули вниз, к паху.

– Я очень черноволосая? – внезапно спросила она с невинным видом, который всегда обезоруживал меня.

154

«Новый кинотеатр „Парадизо“» – фильм режиссера Джузеппе Торнаторе, завоевавший премию «Оскар» за лучший иностранный фильм и две премии «Феликс». – Прим. перев.

155

Наука аптономия изучает эмоциональный и психотактильный контакт между ребенком и его родителями до и сразу после рождения. – Прим. перев.