Страница 39 из 69
Рядом с собой юноша увидел желтые плечи и грудь какого-то человека, не покрытые одеялом, несмотря на ледяной воздух комнаты. Одна рука его свесилась с койки и касалась пальцами сырого цементного пола. Под черными бровями в щелках полузакрытых век виднелись белки глаз. Юноше показалось, что это трупоподобное существо смотрит на него упорным, пристальным взглядом, и в этом взгляде ему почудилась угроза. Он откинулся назад и из-за края одеяла, оставлявшего в тени его лицо, стал наблюдать за своим соседом. Человек ни разу не пошевелился, он хранил мертвую неподвижность, как труп, распластанный на столе и ожидающий ножа анатома.
Куда бы ни взглянул юноша — везде перед ним были обнаженные красно-бурые тела, выступающие из мрака, торчащие над койками конечности, приподнятые колени, руки, длинные и тощие, свисающие с коек. Почти все спящие здесь казались статуями, изваяниями, мертвецами. Нелепые ящики, торчавшие повсюду, словно надгробные памятники, придавали комнате странный вид, делая ее похожей на кладбище, заваленное трупами, оставленными без погребения.
Порой, однако, он видел дикие взмахи рук и ног, причудливые, бредовые жесты, сопровождавшиеся гортанными криками, скрежетом зубов, проклятиями. Напротив него, в темном углу, лежал парень, переживавший во сне какие-то немыслимые бедствия; временами он испускал протяжные вопли, похожие на вой гончей, и они скорбно и глухо отдавались среди этого мрачного скопища надгробных плит и людей, лежавших неподвижно, как трупы.
Начинаясь пронзительным криком, ослабевая постепенно до жалобного стона, этот вопль говорил о жестоких трагедиях, таящихся в неисследуемых глубинах человеческого сна. Но для юноши это не был просто крик потрясенного сновидениями человека — в нем воплотился для него смысл всей этой комнаты и ее обитателей. Он услышал в нем протест обездоленного, который, чувствуя прикосновение неумолимых гранитных колес, молит о чем-то с нечеловеческим красноречием, с неведомой для него самого силой, выражая жалобу всех себе подобных, класса, народа. Этот крик не давал ему уснуть, колыхаясь в его мозгу, переплетаясь с огромными, зловещими тенями, которые, подобно гигантским черным пальцам, обвивали обнаженные тела, и он лежал, рисуя себе историю жизни этих людей на основе собственного жалкого опыта. А человек в углу снова и снова стонал, корчась в агонии своих сновидений.
Потом длинная, тонкая, как лезвие ножа, полоса тусклого света пробилась сквозь пыльное стекло окна. За окном обозначились крыши домов, уныло белые в свете зари. Край полосы желтел, разгораясь все ярче, и наконец золотые лучи утреннего солнца смело и властно проникли в комнату. Они одели лучистым ореолом фигуру маленького толстенького человечка, который храпел прерывисто, словно заикаясь. Его круглый блестящий лысый череп внезапно засиял, как почетная медаль. Он сел, щурясь от солнца, раздраженно выругался и натянул одеяло на ослепительное сияние своей головы.
Юноша, удовлетворенно наблюдая, как перед сверкающими копьями солнечных лучей обращались в бегство побежденные тени, внезапно задремал. Проснувшись, он услышал голос убийцы, громко, с воодушевлением ругавшегося, и, приподняв голову, увидел, что тот сидит на краю койки и сосредоточенно скребет шею длинными ногтями, производя такой звук, словно он работал напильником.
— Будь я проклят, это какая-то новая порода! У них не лапы, а консервные ножи. — Он разразился яростной и замысловатой бранью.
Юноша торопливо отпер свой ящик, вынул башмаки и шляпу. Он шнуровал башмаки, сидя на краю койки и поглядывая вокруг, и заметил, что при дневном свете комната приобрела обыденный и неинтересный вид. Люди натягивали одежду; лица их казались тупыми, вялыми или равнодушными. В комнате стоял гомон шумливо переругивающихся голосов.
Некоторые беспечно разгуливали нагишом. Среди них было несколько мускулистых силачей — их гладкая красновато-коричневая кожа блестела. Они принимали позы и стояли величественные, как статуи, похожие на индейских вождей. Но как только они напялили свои нелепые лохмотья, с ними произошла разительная перемена: они сразу стали корявыми и нескладными.
Другие поражали разнообразными уродствами. У них были сутулые, сгорбленные спины, перекошенные или искривленные плечи. Особенно бросался в глаза маленький толстенький человечек — тот, которому не понравилось, когда его голова так великолепно засверкала. Его мясистая грушеобразная фигурка мелькала то тут, то там. Он ругался, как базарная торговка. По-видимому, у него пропало что-то из одежды.
Юноша быстро оделся и подошел к своему приятелю убийце.
Тот сначала взглянул на него оторопело. Лицо юноши маячило где-то в туманных пространствах его памяти. Он снова почесал шею и задумался. Потом ухмыльнулся, и широкая улыбка медленно расплылась по его лицу, превратив его в круглое сияние.
— Привет, Уилли! — обрадованно воскликнул он.
— Привет, — ответил юноша. — Ну, ты готов? Пора отчаливать.
— Иду. — Убийца тщательно подвязал подметку веревкой и заковылял к двери.
Выйдя на улицу из ночлежки, юноша не почувствовал внезапной перемены. Он уже забыл о зловонии, ему дышалось легко, тошнота и отвращение давно перестали его мучить.
Размышляя над этим, юноша шагал по улице и вздрогнул от неожиданности, когда дрожащая рука убийцы внезапно вцепилась ему в плечо и над ухом у него прозвучал срывающийся от волнения голос:
— Будь я трижды проклят! Там в этой дыре я видел одного малого в ночной рубашке!
Слова эти сначала ошеломили юношу, но затем он снисходительно улыбнулся такому проявлению юмора.
— Врешь ты, сволочь! — кратко возразил он.
В ответ убийца, отчаянно размахивая руками, принялся призывать в свидетели каких-то неслыханных богов. Он яростно накликал на свою голову самые необыкновенные бедствия в доказательство того, что не соврал.
— Говорю тебе, я видел! Лопнуть мне, не сходя с места! — торжественно уверял он, и в широко раскрытых глазах его светилось изумление, а рот нелепо кривился от восторга. — Да, да, сэр! Ночная рубашка! Настоящая белая ночная рубашка!
— Врешь ты!
— Нет, сэр! Помереть мне без единого глотка виски, если на этом типе не было настоящей белой ночной рубашки!
Его лицо выражало безграничное удивление. «Настоящая белая ночная рубашка!» — без конца твердил он.
Юноша увидел темный вход в ресторан в подвале. Вывеска гласила: «У нас кормят без затей!» Там были и другие, замызганные, полустертые надписи, стремившиеся убедить его, что это место ему по карману. Он остановился перед рестораном и сказал убийце:
— Пожалуй, зайду перекусить.
Услыхав это, убийца почему-то пришел в сильное замешательство. С минуту он стоял, уставившись на соблазнительную дверь, потом медленно побрел дальше.
— Ну что ж, прощай, Уилли, — мужественно сказал он.
Юноша посмотрел вслед удалявшемуся убийце. Потом крикнул:
— Эй ты, обожди!
Когда они снова сошлись, он заговорил свирепо, словно боясь, как бы тот не заподозрил его в благотворительности.
— Вот что. Ты, верно, жрать хочешь. Я одолжу тебе три цента на завтрак, только уж дальше смотри, раздобывай себе сам. Я с тобой нянчиться не стану, а то мне и до вечера не протянуть. Что я, миллионер, что ли!
— Клянусь тебе, Уилли, — сказал убийца серьезно, — все, что мне сейчас нужно, — это хороший глоток виски. У меня горло точно раскаленная сковородка. Ну, а раз нет виски, завтрак тоже неплохая штука, и если ты это сделаешь… Черт побери, ты малый хоть куда!
Еще с минуту они изощрялись в обмене любезностями, причем каждый торжественно заверял другого, что тот истый джентльмен, пользуясь собственным оригинальным выражением убийцы. Закончилось это взаимными заверениями в том, что оба — воплощение благородства и добропорядочности, после чего они вместе вступили в ресторан.
Там была длинная стойка, слабо освещенная неизвестно откуда проникавшим светом. Несколько официантов в грязных белых куртках сновали взад и вперед.