Страница 34 из 69
Глава XXIII
Вдоль фронта полка рысью пробежал полковник. За ним следовали другие офицеры. «Вперед! Вперед!» — кричали они с таким возмущением, будто заранее знали, что солдаты откажутся повиноваться.
Как только раздались эти крики, юноша начал прикидывать расстояние до неприятеля, пытаясь что-то подсчитать в уме. Он понимал, что доказать свое мужество они могут, только немедленно бросившись в атаку. Здесь им всем грозит неминуемая гибель. Отступать тоже нельзя: за ними последуют и другие полки. Чтобы спастись, нужно немедленно выбить обнаглевшего врага из укрытия.
Он был уверен, что его усталых, потерявших подвижность товарищей придется гнать в наступление силой. Каково же было его удивление, когда, обернувшись, он увидел, что они немедленно и безотказно отозвались на призыв. Прозвучала зловещая, лязгающая прелюдия к атаке: солдаты примкнули штыки к стволам винтовок. Не успели офицеры прокричать слова команды, как они огромными прыжками помчались в сторону неприятеля. В их движениях чувствовалась сила, которой никто от них не ожидал. Измученный полк шел в атаку, движимый тем последним судорожным порывом, который предшествует полному изнеможению. Солдаты бежали, как в горячке, неслись так, словно спешили одержать победу, пока еще не улетучился хмель возбуждения. Под сапфировым небом по зеленой мураве кучка людей в пропыленных синих мундирах отчаянно и слепо бежала к смутно рисовавшейся сквозь дым изгороди, откуда в них летели злобные плевки из вражеских винтовок.
Высоко подняв знамя, юноша мчался во главе полка. Неистово описывая свободной рукой круги, он выкрикивал нечленораздельные слова и призывы, уговаривая тех, кто не нуждался в уговорах, ибо люди, бежавшие прямо на смертоносные винтовки, вновь были подхвачены энтузиазмом самоотречения. На них был направлен шквальный огонь такой мощи, что мнилось, все они до единого полягут трупами на траву между их исходной позицией и изгородью. Но в этот миг с солдат слетела вся житейская суетность; в своем исступленном безрассудстве они являли пример великолепного бесстрашия. У них не было ни вопросов, ни расчетов, ни раздумий. Никто ни от чего не увертывался. Казалось, быстрые крылья их стремлений вот-вот ударятся о железные врата невозможного.
В юношу тоже вселился дух фанатического безумия. В эту минуту он был способен на любую жертву, вплоть до мученической смерти. У него не было времени на копание в своей душе, но он знал, что думает о пулях, только как о чем-то докучном, что может помешать ему достигнуть желанной цели. И от этого сознания в нем вспыхивали огоньки радости.
Все свои силы он вложил в бег. Мысли и мышцы работали так напряженно, что перед глазами у него все расплывалось. Он видел лишь огненные ножи, разрезающие облако дыма, но помнил, что где-то в дыму притаилась ветхая изгородь, поставленная фермером, скрывшимся от войны, и что за нею удобно расположились люди в сером.
На бегу он стал думать о том, что произойдет, когда его полк налетит на врага. От толчка они сплющат друг друга в лепешку. Эта мысль слилась с другими, такими же дикими мыслями, рожденными боем. Он чувствовал поступательное движение полка, представлял себе могучий, сокрушительный удар, который повергнет противника в прах и на мили кругом посеет ужас и сумятицу. Движение полка он уподоблял движению катапульты. Подстегнутый этим видением, он побежал еще быстрее в толпе товарищей, которые не переставали хрипло, самозабвенно кричать.
Вдруг юноша понял, что серые не собираются принимать удар. Дым рассеялся, и он увидел, что они удирают, все время оглядываясь на наступающих. Беглецов становилось все больше. Кое-кто на секунду задерживался, чтобы пустить пулю в синюю волну, и стремительно бежал дальше.
Но были среди серых и такие солдаты, которые упрямо и мрачно не двигались с места. Они прочно обосновались за жердями и досками. Их пули угрожающе жужжали; над головами реяло знамя, измятое, но горделивое.
Синий вихрь все приближался; неистовая рукопашная схватка казалась неизбежной. В неподвижности этой горсточки серых было такое подчеркнутое презрение, что ликующие клики синих сменились воплями обиды и гнева. Противники обменивались выкриками, как пощечинами.
Оскалив зубы, выпучив глаза, синие сделали такой рывок, словно собирались вцепиться в глотки упрямцев. Пространство, разделявшее противников, быстро сокращалось.
Все помыслы юноши сосредоточились на неприятельском знамени. Он стал бы героем, если бы завладел им. Ведь знамя можно отнять, только вступив в кровавую схватку, в рукопашный бой. Он безмерно ненавидел всех, кто мешал ему, стоял у него на пути. Из-за них знамя уподоблялось заветному мифологическому сокровищу, которое можно было добыть, лишь совершив трудные и опасные деяния.
Он понесся к нему, как взбесившийся конь, намереваясь отнять его в отчаянной, смертельной борьбе. Его собственное знамя, трепеща и колыхаясь, наклонилось вперед, к вражескому знамени. Чудилось, что это готовятся налететь друг на друга орлы с невиданными когтями и клювами.
Уже совсем вплотную к противнику синие внезапно остановились и дали грохочущий залп, расколовший и разметавший сбившихся в кучу серых. Но оставшиеся в живых продолжали сопротивляться. Синие взревели и бросились на них.
Не останавливаясь, юноша, как сквозь туман, видел распростертые на земле тела и людей, ползущих на коленях, словно их поразил удар с небес. Среди ползущих ковылял и вражеский знаменосец, тяжело раненный, как успел заметить юноша, последним грозным залпом синих. Этот человек вел свое последнее сражение — сражение с дьяволами, повисшими у него на ногах. То была ужасная битва. По лицу солдата уже разлилась смертельная бледность, но мрачные, суровые черты его говорили о непреклонной воле. С угрюмой гримасой решимости он прижимал к себе драгоценное знамя и, шатаясь, продолжал двигаться, надеясь как-нибудь спасти его.
Но израненные ноги знаменосца все время отставали, тянули его назад, и он жестоко сражался с невидимыми демонами, пытаясь освободиться от их мертвой хватки. Те из синих, которые опередили других, с радостным воем кинулись к изгороди. Знаменосец оглянулся на них; в его глазах застыло отчаяние побежденного.
Друг юноши неловко перепрыгнул через изгородь и бросился на знамя, как пантера на добычу. Схватившись за древко, он вырвал его у знаменосца и с громким ликующим криком высоко поднял сверкающее алое полотнище, в то время как его противник судорожно дернулся, ловя ртом воздух, уткнулся лицом в землю и застыл. Трава вокруг была густо забрызгана кровью.
Синие разразились победоносными кликами, жестикулировали, ревели «ура!». Даже обращаясь друг к другу, они орали так, как будто собеседник находится бог весть где. Все, у кого еще сохранились шляпы и кепи, высоко подбрасывали их в воздух.
Толпа синих набросилась на четверых серых и взяла их в плен. Теперь они сидели на земле, окруженные взволнованным и любопытным кольцом победителей. Те разглядывали их, точно редкостных птиц, пойманных в силки. Вопросы сыпались как горох.
Один из пленных держался за ногу, оцарапанную пулей. Он то покачивал ее, как ребенка, то поднимал голову и, отнюдь не стесняясь в выражениях, начинал осыпать синих бранью, посылал их к чертям в пекло, призывал на их головы проклятия несуществующих богов. Он нисколько не был похож на захваченного в плен врага и вел себя так, словно какой-то неуклюжий болван наступил ему на ногу и он теперь считает своим правом и даже долгом честить того последними словами.
Другой, совсем еще мальчик, принял свою участь спокойно и добродушно. Беседуя с синими, он разглядывал их блестящими умными глазами. Разговор шел о боях и о положении обоих войск. На лицах солдат был написан глубокий интерес: люди радовались тому, что у существ, казавшихся им страшными и непонятными, оказались человеческие голоса.
Третий сидел отчужденно и замкнуто, всем своим видом выражая стоическое терпение. На все вопросы он неизменно отвечал: «Ступайте вы к дьяволу!»