Страница 11 из 69
Он надеялся увидеть настоящую битву.
Перед ним простирались полоски полей, охваченных и стиснутых лесами. В траве и среди древесных стволов залегали группы и колышущиеся цепи солдат, которые то и дело вскакивали и мчались вперед, стреляя куда попало. Темная линия передовых позиций проходила по залитой солнцем поляне, отливавшей оранжевым цветом. Вдалеке трепетало знамя.
На откос уже взбирались другие полки. После короткой заминки бригада, рассыпавшись на боевые цепи, медленно двинулась через лес по направлению к отступающим стрелкам, которые то исчезали из виду, то снова появлялись. Они все время что-то сосредоточенно делали, похожие на пчел, занятых своими маленькими распрями.
Юноша старался ничего не упустить. Он не замечал ни деревьев, ни веток и даже забыл о своих ногах, которые то спотыкались о камни, то путались в кустах шиповника. Передвигающиеся батальоны казались ему жуткими алыми нитями, которые вплетаются в чудесную нежно-зеленую и коричневатую ткань. Нет, это место никак не подходило для поля боя.
Он не мог отвести глаза от стреляющих солдат. Они палили в заросли, в дальние, отчетливо видные деревья, и юноша понимал, что каждый выстрел может стать причиной трагедии — скрытой, неведомой, величавой.
Раз они наткнулись на труп солдата. Он лежал навзничь, уставившись в небо. На нем была мешковатая форма желто-коричневого цвета. Юноша обратил внимание на подметки его башмаков: они износились до того, что стали не толще почтовой бумаги. Из большой дыры жалостно торчал мертвый палец. Судьба предала солдата: когда он умер, она выставила на обозрение врагам нищету, которую при жизни он, быть может, скрывал даже от друзей.
Незаметно расступаясь, солдаты обходили труп. Мертвец, став неуязвимым, требовательно заявлял о своих правах. Юноша пристально посмотрел в пепельно-серое лицо. Ветер играл темно-рыжей бородой, и она шевелилась, словно чья-то рука поглаживала ее. Юноше смутно захотелось ходить и ходить вокруг трупа и смотреть на него: жажда живого прочесть в мертвых глазах ответ на вопрос.
Душевный подъем, охвативший юношу, когда он увидел поле боя, исчез бесследно. Его любопытство было удовлетворено. Если бы с откоса перед ним открылась захватывающая картина битвы во всей ее яростной красоте, он, возможно, с криком бросился бы в атаку. Но они слишком спокойно шли среди обступившей их природы. У него была возможность подумать, было время заглянуть в себя и разобраться в своих ощущениях.
Странные мысли зароились у него в мозгу. Пейзаж не радовал его. Напротив, он ему угрожал. Дрожь пробежала по спине юноши, и, говоря по правде, ему показалось, что с него вот-вот свалятся штаны.
Мирный дом среди дальних полей, казалось, предвещал недоброе. В лесных тенях крылась угроза. Юноша всем своим существом чувствовал, что за любой прогалиной могут сидеть в засаде свирепоглазые воины. У него мелькнула мысль, что генералы сошли с ума. Это западня. Лес того и гляди ощетинится штыками винтовок. С тыла появятся стальные полки. Он и его товарищи обречены на гибель. Генералы просто тупицы. Неприятель одним махом уничтожит все войско. Юноша испуганно оглянулся, уверенный, что смерть уже подкрадывается к нему.
Его сверлила мысль, что необходимо сейчас же выскочить из рядов и предупредить товарищей. Нельзя допустить, чтобы их перебили, как свиней, а это непременно случится, если им не сказать об опасности. Генералы, эти безмозглые идиоты, загнали их в ловушку. Во всей армии только он один зрячий. Он выступит вперед и обратится к солдатам с речью. Страстные, потрясающие слова уже дрожали у него на губах.
Войсковая колонна, расколотая рельефом местности на мелкие подразделения, спокойно ползла по лесам и полям. Юноша окинул взглядом идущих рядом и почти на всех лицах увидел выражение глубокой сосредоточенности, как будто люди были заняты каким-то необычайно интересным исследованием. У нескольких человек вид был до того воинственный, точно они уже сражались с врагом. Иные ступали как по тонкому льду. Но в большинстве своем эти солдаты, впервые шедшие в бой, были тихи и погружены в себя. Им предстояла встреча с войной, с этим багряным зверем, с этим раздувшимся от крови богом. Их мысли были поглощены целью похода.
Юноша подавил уже готовый сорваться крик. Он понял, что даже если солдаты дрожат от страха, они все равно посмеются над его предостережениями. Они начнут глумиться над ним и забрасывать на ходу чем попало. Если считать, что опасность существует только в его воображении, то после таких исступленных призывов его все сочтут трусом.
Тогда он повел себя как человек, обреченный в одиночестве нести ответственность за то, о чем другие и не подозревают. Он трагически поднимал глаза к небу и еле волочил ноги.
Неожиданно на него налетел молоденький лейтенант из их роты и начал колотить его эфесом сабли.
— Эй ты, молодчик, не вылезай из рядов! И не пытайся спрятаться, все равно ничего не выйдет! — кричал он громко и очень нагло.
Юноша незамедлительно ускорил шаги. Он ненавидел лейтенанта — тот явно был не способен оценить мыслящего человека. Грубый скот — вот что такое этот лейтенант.
Немного погодя бригада остановилась в лесу, озаренном словно собор. Суетливые стрелки все еще палили. Сквозь боковые приделы леса было видно, как стелется дым от выстрелов. Иногда он поднимался ввысь плотными белыми клубочками.
Во время привала многие солдаты начали насыпать перед собой небольшие холмики. В дело пошли камни, сучья, земля — все, что, по мнению людей, могло задержать пули. Кто насыпал холмик повыше, кто удовлетворялся совсем маленьким.
Из-за этих холмиков разгорелся спор. Одни считали, что в бою надо вести себя как на дуэли: стоя во весь рост, служить мишенью врагу. Они говорили, что их тошнит от всяких хитроумных предосторожностей. Другие в ответ посмеивались и показывали на фланги, где «старички» рылись в земле, как терьеры. Вскоре вдоль фронта полка протянулась настоящая баррикада. Но тут же пришел приказ сниматься с места.
Юноша был так возмущен, что даже забыл о своих страхах.
— Зачем же они притащили нас сюда? — обратился он к долговязому. Тот начал что-то сложно объяснять: он по-прежнему был полон спокойной веры, хотя и ему пришлось расстаться с маленьким бруствером из камней и грязи, на который он затратил немало труда и терпения.
Каждому солдату хотелось укрыться от опасности, и на новой позиции возникла новая линия небольших укреплений. Обедали они в третьем месте. Потом их увели и оттуда. Их гоняли с места на место безо всякой видимой цели.
Юноше постоянно, твердили, что первый бой совершенно меняет человека. Он горячо уповал на эту перемену, поэтому ожидание было для него такой мукой. Его била лихорадка нетерпения. Он находил, что генералы начисто лишены здравого смысла. Он стал жаловаться долговязому.
— Не могу я так больше, — кипятился он. — Ну, какого черта зря протирать подметки?
Он хотел вернуться в лагерь, — уж кто-кто, а он отлично понимает, что все это просто синемундирный парад, — или же броситься в бой и убедиться, что его опасения вздорны и что храбрости у него не меньше, чем у любого настоящего мужчины. Напряжение стало невыносимым.
Долговязый, отличавшийся философским складом характера, оглядел галету с куском свинины и беспечно сунул ее в рот.
— Наверно, мы должны разведать местность, — чтобы не подпустить их слишком близко, или обойти их, или еще что-нибудь в этом роде.
— Чушь! — сказал горластый.
— Ох! — воскликнул юноша, никак не успокаиваясь. — Я бы, кажется, на все согласился, только бы не валандаться целый день до потери сознания и к тому же без всякого прока.
— Я бы тоже согласился, — сказал горластый. — Неправильно все это. Говорю вам, если бы армией командовали люди с мозгами в голове…
— Да замолчите вы! — заорал долговязый. — Ты сопляк. Да, да, обыкновенный дурацкий сопляк. Без году неделя, как напялил на себя этот мундир, а туда же, рассуждаешь, как будто…