Страница 18 из 25
Тут он вспомнил, что его новое положение султанского военачальника требует от него сдержанности в речах, и потому коротко добавил:
— Итак, братец, на-днях я поеду через Машергидик, и твои люди пропустят меня как друга.
— Будь покоен, брат Кара Феиз... Желаю тебе благополучия в походе!
— И еще скажу тебе: не позволяй султанским людям шляться по твоей земле, у тебя много врагов, и они не дремлют!
— Ты прав, враги подстерегают человека и во сне...
Кара Феиз поднялся, собираясь уходить. Он был удивлен — его поразила личность Синапа, его непринужденность. Над ним не было никакого начальства, которое могло бы приказывать ему и перед которым он должен был бы стоять навытяжку... Эх, как жилось в мятежные времена!
Они расцеловались.
— Прощай, брат, — сказал Мехмед Синап.— Не поминай лихом...
— Помоги тебе аллах, братец, — взволнованно ответил Кара Феиз. — Такова жизнь... Играет людьми, как ребенок мячом...
Глава девятая
ДО БОГА ВЫСОКО, ДО ЦАРЯ ДАЛЕКО
1
Муржу запускал руку в кучу зерна и просеивал его сквозь свои пальцы. Зерно было нечистое, с массой куколя. И как его мало! Год выпал гнусный, он принес не урожай, а насмешку над человеком; словно природа бросила милостыню попрошайке.
Рядом с Муржу жена лущила фасоль, а взрослый сын — овечий горох. Сноха Митра связывала початки кукурузы, которые нужно было повесить под навесом. «Дело дрянь, — думала она, — не выйдет из этого и пяти ок[33] муки, нет».
— Батька! — сказал сын, — и в эту зиму придется нам слюнки глотать, если не добудем чего-нибудь на равнине!
— О-о-ох, сынок, — добавила мать, — хоть бы с грехом пополам продержаться тем, что послал аллах; станут ли еще люди кормить нас? Горько, тяжко.
Муржу молчал, как всегда. Длинный, он почти доставал до сучьев высокой груши, стоявшей у гумна. Его босые ноги, ушедшие в мягкую мякину — черные, потрескавшиеся, грубые, как древесная кора, казались приросшими к земле.
— Мы трудились, дети, изо всех сил, но аллах этого не видит.
Потом, окинув беспомощным взглядом оголенные жнивья и все еще зеленые, свежие луга, отец прибавил:
— Сукновальня, и та молчит. Просто жить не хочется! Прежде было иначе. У людей была шерсть. Напрядут и идут сукно валять. Устраивались свадьбы, играли зурны и бубны, гудели волынки. Будь проклята война и все, что от нее — с той поры, как началось это немирное время, народ свету божьего не видит!
Он все стоял, неподвижный, полузарывшись в мякину.
Эмине, жена его, сын и сноха смотрели на него с удивлением. Обычно замкнутый и молчаливый, он вдруг заговорил! Да как!.. Неужели вид тощей ржи и мелкой кукурузы, которым было отдано столько человеческого труда, неожиданно взорвал его затаенную злобу? Жить не хочется! Вот главное, роковое. Не хочется жить в этом кровавом мире, где сильный захватил добро, счастье и радость, а бедноте оставил одни страдания.
— Будем же благодарны аллаху, что мы хоть живы и здоровы. Не так ли, Эмине?
Старая Муржувица одобрительно кивнула головой; но сын бросил решето наземь и с сердцем пробурчал:
— Нельзя так, батька! Все аллах да аллах — до каких же пор? Какое дело твоему аллаху до того, ляжешь ты спать сытым или голодным?
— Сынок! — в изумлении возразила старуха. — Что ты говоришь?
Митра, сноха, прошла мимо и укоризненно молвила:
— Терпи! Известное дело, одни трудятся, а другие барствуют. Может, дойдет и наш черед!
— Наш-то черед, глупая? Когда он дойдет, мы будем вон там, на Волчьей горке!
Он указал рукой на кладбище, белевшее напротив, безмолвное, утонувшее в тени.
Муржу посмотрел на сына, но не сказал ничего.
Сноха отозвалась опять:
— Что пользы, когда много знаешь?
— Да, да, — кинул он недовольно. Затем, подняв решето и продолжая просеивать, сказал: — Так вот и подохнем все...
Муржу зашевелился. Он вытащил из мякины босые ноги и поплелся прочь от гумна. Шел он медленно, тяжелой походкой, как человек, вся жизнь которого протекла в рабском труде. Его потрескавшиеся пятки и черные, как земля, ступни отдирались от земли и вновь прилипали, словно нехватало сил оторвать их.
Женщины проводили его взглядом и снова взялись за дело.
— Опять туда пошел, — сказала старуха, — к атаману... Как пуповиной привязало его к нему!
2
Во дворце Топ-Капу тихо и безлюдно. Волны Босфора подтачивают его толстые крепостные стены, покрытые тиной и плесенью; наверху, на сторожевых башнях, шагают равнодушные часовые. В летний зной все прячется в тень. Бесчисленные покои дворца так скрыты один в другом, так переплелись и запутались, в них столько дверей и дверок, окон и окошечек, лестниц и лесенок, что непосвященный заблудился бы здесь, как ребенок в лесу.
Во внутреннем саду у главного фонтана сидит молодой мужчина в пурпурном шелковом кафтане с красным шелковым поясом, в огромном тюрбане с рубиновым полумесяцем посередине, в белых чулках и дорогих туфлях... Это султан Селим. Победитель Австрии и друг Англии. Сбоку за шелковый пояс засунут кривой ятаган с золотой рукояткой, осыпанной рубинами.
В руках он держит длинный чубук слоновой кости; к одному концу чубука прикреплена большая игла, сделанная по специальному его заказу.
Падишах удивлен... Что это за божья тварь с твердым домиком на спине, которой он до сих пор не видал? К самой ограде фонтана прижалась темнокоричневая черепаха и, испугавшись человека, заперлась в свою крепость.
Падишах сидит и ждет. Как только животное высовывает голову из-под щита, он колет его иглою в голову и радостно вскрикивает:
— Вай!
Животное шипит от боли и испуга и невольно начинает двигаться. Ноги его шевелятся... великий самодержец колет их иглою.
— Вай!
Игра продолжается... Уже второй раз двое седобородых сановников пытаются приблизиться к нему, но он, не оборачиваясь и не глядя, делает им знак рукой, чтобы они пришли после, ибо он занят. Наконец обессиленное животное не шевелится больше. Султан вытаскивает иглу из чубука и бросает ее в воду, после чего садится на мягкую софу... Он слегка ударяет в ладоши; ему приносят другой, набитый табаком чубук, он закуривает.
Теперь седобородые сановники могут войти.
Он принимает их согласно церемониалу. Что они скажут? Произошло ли что-нибудь важное в его царстве? Он особенно интересуется состоянием своего войска. Войско в государстве — это все; сам он готов спать на голой соломе, но его войску должно быть хорошо.
Много забот у падишаха. Много фирманов подписывает он! Один вопрос останавливает на себе его внимание:
— Мехмед Синап... Мехмед Синап... Но неужели этот разбойник еще жив? Ведь все его, султана, недруги покорились?
— Те... другие... да, те верно служат падишаху. А этот — нет, этот прячется в лесах, нападает на села и чифлики, чинит насилия.
Султан Селим с минуту смотрит перед собой, затем поджимает губы и произносит недовольно:
— Быть по сему. Отрубить ему голову!
Он кладет фирман на свое колено и вместо подписи ставит оттиск своего пальца.
Глава десятая
НЕРАВНЫЕ СИЛЫ
1
Осень в Румелии теплая, сытая. Днем над равниной стоит тонкая пыльная мгла от тысяч ног, спешащих по дорогам. Гумна полны людей, идет уборка кукурузы. Скоро начнется сбор винограда.
Все спешат по своим делам. Мехмед Синап тоже летит в свою Чечь.
Он боялся, что в этот год возвращается слишком поздно. Уже отлетели первые стаи журавлей; в эту пору на Машергидике начинаются заморозки... У Синапа мучительно сжималось сердце от тоски по Гюле и Сеинчу, по каждому камню и каждому пригорку, с детства врезавшимся в его память.
33
Старинная мера веса — около трех фунтов.