Страница 20 из 28
2. С гвоздиками
Когда Руди Н. дошел с гвоздиками от вокзала до больницы, как раз ко времени посещений в отделении для рожениц, Биргит Н. уже успела причесаться и сесть, подложив под спину подушку. Сестра Дорис, или сестра Фрида, или еще какая-то из множества тех, чьих имен Биргит Н. не могла запомнить — она и не старалась, ведь когда она рожала, ее бросили в подсобке, так с какой стати она должна была запоминать чьи-то имена, — но Руди Н. помнил, ведь он привык запоминать имена, поскольку должен был обращаться к своим клиентам по имени, как бы там ни было, одна из сестер принесла Георга и передала его в руки Биргит Н. Руди Н. тут же снова встал и принес вазу для цветов и минералку без газа для жены, прошло какое-то время, пока он справился с этим, и тут оказалось, что до конца свидания осталось всего полчасика.
У него исчезла эта фиолетовая ерунда, сказал Руди.
Он спит, сказала Биргит, и оба они склонились над лицом Георга. Но Георг не спал. Под закрытыми веками глаза его медленно двигались, он прислушивался. Он видел приглушенный фиолетовый свет, который смешивался с бульканьем минералки в стакане, с громким журчанием речи, с ветром за окном, с пульсацией его крови и давлением сгиба руки, на котором лежала его голова.
Я не знаю, как быть с именем, сказал Руди.
Хочешь подержать его, спросила Биргит.
Нет-нет, он же спит, быстро ответил Руди, успею еще, у меня же вся жизнь впереди, и негромко засмеялся.
Без фиолетовой ерунды он милый, сказала Биргит, и вдруг на глаза у нее навернулись слезы, и она попыталась высморкаться одной рукой, чтобы не разбудить Георга. Слезы капали на его пальцы, выглядывавшие из белых вязаных рукавов, и ему было немного щекотно.
Ну что ты, сказал Руди, и, надеясь, что это ее утешит, добавил скорее бы ты домой вернулась, я глазунью уже видеть не могу, а Биргит заплакала еще сильнее и задрожала. Сестра Дорис, не выносившая дрожащих женщин, потому что ее мать всегда дрожала, если дочь слишком поздно приходила домой после ночной смены, принесла успокоительное и унесла Георга на кормление, ведь было уже четыре — время дневной бутылочки, если б он только открыл глазки, маленький ленивец, до свидания, господин Н., до завтра, дорогая.
Вечером, когда убрали серый хлеб и ливерную колбасу, а за окном, рассевшись на антеннах, пели дрозды, Биргит Н. ждала, хотя и знала, что совершенно бессмысленно ждать кого-то, кто пожелал бы ей спокойной ночи, разве что уборщицу, но та больше не появлялась, она была приписана к родильному залу и не заходила к родильницам. Она попыталась встать, ведь Руди принес ей тапочки, она могла бы выйти на балкон, где курили медсестры, и вдохнуть летнего воздуха, и, может быть, ей даже удалось бы увидеть Георга. Она медленно вышла в коридор. Перед каждой палатой аккуратными рядами были расставлены вазы с цветами, в воздухе висел сладкий запах, от которого у Биргит Н. сразу же закружилась голова. Она прислонилась к стене, а к ней уже спешила одна из сестер, чьих имен она не хотела запоминать, и крепко ухватила ее за плечо: вам что, не говорили, что нельзя вставать, у вас давление ниже плинтуса.
Я хотела только пойти попить, прошептала Биргит Н. и дала отвести себя обратно к кровати. Медсестра укрыла ее и с укором взглянула на две непочатых бутылки минералки, стоявших на тумбочке фрау Н.
Ночью Георг открыл глаза. Он увидел много тьмы и свет. Он пошевелил языком во рту.
3. Головой о прутья
Когда Георг оказался дома, все было уже готово. В его комнате стояла решетчатая кроватка, устланная голубой тканью, чтобы он не ударился головой о прутья, а прямо над ним висел махровый полумесяц, на котором можно было завести мелодию: «Спи, увидишься во сне с человеком на луне».
Он такой крошечный, сказала Биргит Н., впервые положив его в кроватку.
Ох, ну он же вырастет, возразил Руди Н. и склонился над Георгом, который медленно шевелился у изголовья, ну ладно, пойдем. Он взял Биргит Н. под локоть и повел ее в спальню, тебе надо отдохнуть.
Не знаю, сказала Биргит Н., начиная скучать, еще в больнице время для нее замедлилось, от чего мне отдыхать. Там ее почти никто не навещал, нет, Руди, конечно, приходил каждый день, один раз зашла соседка, у которой никогда не было детей, а однажды пришла мать Руди, она притащила Георгу огромный железный подъемный кран, а как только медсестра принесла ребенка, свекровь стала его довольно сильно трясти, ну давай, маленький соня, дай на тебя хоть посмотреть-то, мальчуган.
Когда Георг просыпался по ночам, Биргит Н. тихо выскальзывала из постели и давала ему бутылочку. А еще Георг хныкал. В первую ночь Биргит Н. еще не знала, что положено делать, и лежала рядом с Руди, не смыкая глаз и втянув голову в плечи, поначалу она его вообще не услышала, она ждала, что он будет кричать, крик означал бы что-то определенное — есть хочет, или живот болит, она читала об этом. Но этот высокий жалобный писк, еле доносившийся из темной детской, можно было принять за отдаленный вой собаки или крик ночной птицы, пока он не становился немного громче, хотя и не требовательнее. Все же Биргит Н. пошла к нему, она заранее приготовила молочную смесь, ведь это был ее дебют, и она не хотела его пропустить. Георг лежал неподвижно, в той же позе, как она его уложила, сжав кулачки перед лицом, смотрел вверх и хныкал. Она склонилась над ним и попробовала посмотреть ему в глаза, которые обычно были закрыты, но не смогла уловить его взгляд. Он видел много тьмы, видел снизу темный полумесяц, медленно вращавшийся в ночном воздухе, видел голод и слышал голод в своем животе. Он шевелил ступнями и упирался в шов спального конверта. Он чувствовал, как по языку струится воздух.
В первые недели Биргит Н. не выходила из дому. Вместо этого она медленно бродила по квартире, пока Георг спал, останавливалась у этажерки, смотрела на лакированное ребро полки и забывала моргать. Корешки книг плотно прилегали друг к другу, просветов не было, лишь немного пыли, которую Биргит Н. стирала указательным пальцем. В ванной комнате она сидела на краю ванны и проводила взглядом по швам между плитками. Кафель был розовый и такой чистый, что Биргит Н. видела, как в нем отражается ее силуэт. Она слегка покачивалась взад-вперед и смотрела на свою голову и плечи в розовом сиянии. Когда Георг начинал хныкать, она медленно вставала, стараясь не смотреть в зеркало.
Сходи к парикмахеру, что ли, сказал Руди Н., тебе не помешало бы, и положил купюру на буфет. Биргит Н. кивнула и спрятала деньги за открытками и ключами, отросшие волосы лезли ей в глаза, а сзади касались воротника блузки и загибались наружу. Нужно что-то делать, следить за собой, в конце концов сказал Руди и сам пошел стричься под машинку. Он выглядел, как мальчик: короткие волосы торчали надо лбом, не тронутым морщинами, а щеки с каждым днем округлялись, Биргит Н. сытно готовила. Тут надо отдать тебе должное, говорил Руди Н. и подмигивал ей, но она только опускала голову и двигала мясо в тарелке из стороны в сторону, а волосы были слишком длинные и закрывали ее лицо тоненькой занавеской. Руди Н. видел, что она слишком мало ест и слишком мало смеется, но что он мог поделать, в конце концов, она взрослый человек и может сама о себе позаботиться, но вот почему Георг оставался худым, как щепка, у него в голове не укладывалось.
Ты вообще его нормально кормишь.
Однажды Руди Н. пришел домой пораньше, что случалось нечасто, потому что всегда хватало причин задержаться на рабочем месте подольше, и застал Биргит Н. перед зеркалом, а Георг тихо пищал в детской. До этого она кормила его из бутылочки и смотрела на крепко сжимавший соску ротик, вдруг у нее в груди что-то зачесалось и разбухло, с болью хлынуло по венам, и она почувствовала себя так, будто ее накачали жидкостью, кожа под лифчиком натянулась, неожиданно и неприлично желтоватые капли выступили из сосков, потекли из розовых пор и влажными пятнами растеклись по блузке Биргит Н. Она задрала блузку и прижала к груди, источавшей молоко, один из глаженых платков Руди, но оно не останавливалось. Тогда она отложила Георга и, держа руки ковшиком под грудью, побежала в ванную, там она разделась. Она беспомощно ощупывала горячие груди, как же это прекратить, но прекратить было нельзя, капли на голубом умывальнике были, как пролитые сливки. Она обтерла груди холодной губкой, потом подняла глаза и уставилась на свое отражение. Колготки сборились на щиколотках, промокший лифчик топорщился на бедрах, круглый живот нависал над резинкой колготок, она наклонилась вперед и стала изучать свое лицо: новые тоненькие морщинки в уголках рта извещали о новом отсчете времени, бледная кожа вокруг глаз. Писк Георга стал настойчивее. Она раздула ноздри и щеки, чтобы морщины исчезли.