Страница 8 из 12
– Да ерунда это какая-то, Угорь, – послышалось из-за соседнего столика.
– Ничего не ерунда. Так Коллекционер и появился, – упрямо возразил другой голос, хриплый и прокуренный.
– Не знаю, кто тебе эту байку рассказал, но…
– Да говорю ж тебе – никакая это не байка, Сурок, ну епсель-мопсель! – крайне возмутился Угорь. – Жил мужик, «черным» сталкером был. Родился у него сын с дефектами жуткими… ну с болезнью Руффа, а ежели по науке совсем, то дифферент. Так вот, чтобы на лекарства не тратиться, сталкер этот в Зону его занес, гаек жменю насыпал и был таков.
– А в Интернат сдать не судьба была?
– Да в те годы, когда это приключилось, «зомбария» тут и в помине не было, – усмехнулся Угорь. – Только и оставалось жить с этим чудом, не зная, что ему на ум придет. Ну дичь ведь, дичь! И вот мерзко, паскудно вроде поступил мужик, а ты с другой стороны глянь – бегает теперь этот ущербный сынишка по Зоне да гайки собирает, сталкерами оставленные. Санитар Зоны, мать его ети…
– Что за бред? – брезгливо бросил Логвинов, оглянувшись на спорящих сталкеров. – Откуда вообще пошла эта дурацкая сказка про Коллекционера?
– Да оттуда же, откуда про шатуна, – отмахнулся Гусь. – И про остальные штуки-дрюки. Кто-то в «кино» попадет, насмотрится там всякого, а потом, чудом выбравшись, с пеной у рта всем доказывает, что ему это не привиделось. Обычное дело.
– Ладно, чего я, и вправду, завожусь по пустякам? – шумно выдохнув, сказал Игорь. – Все из-за Сереги, походу…
Он махнул еще пятьдесят грамм и, облокотившись на стол, закрыл лицо ладонями.
– Да уж, дела, – сказал Гусь с кислой миной. – Главное, непонятно, кому и зачем тащить его в Зону? Он ведь не сталкер, не дифферент. Обычный мужик.
– Я сам концов не нахожу, старик, – мрачно произнес Логвинов, убирая руки. – Поэтому и пришел к тебе. Во-первых, две головы всяко одной лучше. Во-вторых, твоя голова куда холодней моей. Речь ведь о брате, не о чужом человеке. Я, веришь, хотел прямо от него рвать в Зону, еле-еле сдержался.
– В Зону спешить не стоит, это да. Она, тварь такая, только и ждет, когда ты забудешься и прямиком в очередную аномалию вляпаешься.
– Вот и я так подумал. Но, честно сказать, кроме как в Боровой идти, других вариантов в упор не вижу. А ты?
– Ну тут, как бы, и впрямь довольно очевидно все, – повел плечом Гусь. – Я даже и не знаю, что предложить. Единственное, можно, конечно, по старой дружбе к ребятам обратиться и без афиши состряпать ориентировки, чтобы они поискали этих говнюков. Да только если твоего брата действительно в Зоне держат, то, пока мы в Искитиме их следы отыщем, он уже скопытиться успеет.
Логвинов кивнул. Это он понимал прекрасно. Зона терпит чужаков, но недолго. Поговаривали, что там и вовсе нельзя находиться дольше двух недель, но понять, откуда взялся такой точный срок, никто не мог. Возможно, это была очередная байка, вроде той, которую хриплый Угорь только что поведал Сурку, однако проверять на собственной шкуре правдивость «теории четырнадцати дней» никто особенно не рвался. Интерес интересом, а жизнь всего одна.
– Так что надо нам идти в Боровой, – подытожил Гусь. – Предлагаю отправиться завтра спозаранку.
– Нет, погоди, – нахмурился Игорь. – Ты о чем сейчас вообще? Ты со мной собрался, что ли?
– Ну да. А что тебя так удивляет?
– Я пойду один, старик, это не обсуждается.
– Да чушь собачья, – поморщился Семен. – Мы ж кореша, забыл? А кореша в трудную минуту не бросают, не имеют права бросать. Тем более, ты полгода в Зоне не был, небось уже и не помнишь, где что…
Игорь уставился на стакан, который последние минуты три бесцельно вертел в правой руке.
– Спасибо, старик, – произнес он глухо, будто издалека. – Ты настоящий друг.
– Ну ты еще поплачь, – хохотнул Гусь. – На вот, в жилетку мою высморкайся…
– Пошел ты к черту, – беззлобно огрызнулся Логвинов. – И вообще – сначала купи жилетку, а потом предлагай…
Настроение заметно улучшилось, будто они не в самое опасное место на Земле собрались отправиться, а в какой-нибудь Диснейленд.
Впрочем, не зря же в старой песне поется: «Если с другом вышел в путь, веселей дорога»?
– Ты нож мой не видела? – проорал Смычок из комнаты.
– Не видела, – ответили из кухни.
– Замечательно… – пробормотал Костя. – Просто шик и блеск…
Он упер руки в боки и огляделся, пытаясь вспомнить, куда засунул отличный складной нож. Может, на антресоль закинул, решил он и пошел в кухню.
Света жарила оладушки. Судя по распухшим глазам, она снова плакала. Смычок открыл было рот, намереваясь сказать что-то ободряющее, однако своевременно осознал, что никакими словами боль в душе жены не излечить, и потому смолчал. Хорошо хоть Верочка еще совсем маленькая и не понимает до конца, что с ней случилось. А хитрецы-родители пока не открыли всей правды, сказали только, что «это такая твоя особенность», и больше – ни слова. Может, оно, конечно, и правильно, к чему дочь детства лишать, сразу обещая ей «вечную борьбу со страшной болезнью». Да только на душе так погано, будто обещаешь увеселительную прогулку человеку, которого ведут на эшафот.
В итоге не смеется никто.
– Нашел, – буркнул Смычок, встав на табуретку и заглянув на антресоль.
– Молодец, – безучастно отозвалась Света.
Он спрятал нож в карман, вернулся в комнату, так и не решившись подойти к жене, обнять, пообещать, что все наладится. Может, просто устал ей врать? Говорить о чудесном грядущем, зная, что плохое только начинается, – это ли не верх лицемерия?
– Пап?
Услышав голос дочери, Смычок невольно вздрогнул. Повернув голову, увидел, что Вера осторожно заглядывает внутрь через узкую щель между приоткрытой дверью и косяком.
– Да, заяц? – Он пытался быть приветливым, но получалось не слишком. Всего лишь еще одно новое лицемерие, сколько ж можно, в самом деле? – Что ты хотела?
– Ты опять уходишь? – с грустной миной поинтересовалась Вера.
– Папе надо работать, – уклончиво ответил Смычок.
– А почему ты не можешь, как мама, утром уходить и приходить вечером? – напрямик, как и положено ребенку, спросила девочка.
– Ну работа такая у папы, – пожимая плечами, неуверенно ответил Костя. – У мамы – дневная, у папы… ну по-разному, заяц.
– А ты не хотел бы работу как у мамы? – умоляюще протянула девочка, хлопая длиннющими – вся в Светку, ей-богу! – ресницами. – Ну чтобы днем только, а вечером – домой?
– Хотел бы, – со вздохом признал Смычок совершенно искренне. – Но меня на такую не берут, золотце.
– А почему? – не унималась Вера.
– Ну а ты сама подумай? – Костя махнул рукой в сторону кухни. – Вон у нас мама какая красивая. Красивая ведь?
– Ага, – охотно согласилась девочка.
– Ну вот. А папе, как видишь, до мамы в плане красоты – как обезьяне до человека, – кивнув, продолжал Смычок. – Вот потому никто меня на работу для мам и не берет. Теперь поняла?
– Ну ты тоже не страшный, – попыталась успокоить отца девочка. – Просто не такой красивый, как мама.
– Ну, может быть, ты и права. – Костя невольно расплылся в улыбке: милая, добрая Вера… – Ладно, заяц, мне собираться надо. Давай дуй к маме, она там как раз наши любимые оладушки варганит. Может, урвешь горяченький…
– Оладушки? – переспросила девочка.
Через секунду ее словно ветром сдуло.
Улыбка медленно сползла с лица Кости. Каждый раз, уходя в Зону, он боялся, что, возможно, никогда больше не увидит ни жену, ни дочь. Каждый раз, все-таки возвращаясь, мысленно ликовал.
И вот – очередное путешествие, очередной риск. Как в сказке – иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Только вот для сказки там, в Зоне, слишком много крови и боли, слишком много внеземных капканов, которые безжалостно и моментально расправляются с очередным Иваном-дураком, случись ему оступиться.
– Кость, к тебе Генка пришел, – сказала жена, внезапно открыв дверь.
Смычок так и замер. Медленно повернув голову, он уставился на племянника, выглядывающего из-за Светиного плеча.