Страница 59 из 117
— Запомни, сволочь, — презрительно оборвал наемник, — все уставы сейчас торчат отсюда! — И жестом указал, откуда именно. — Мне плевать на всех макак вселенной!
Оба наемника засмеялись. Их смех мог окончиться новыми побоями, и потому я взялся за лопату. Рядом со мной хозяин лавки, пыхтя, пробовал поднять руками обкопанный со всех сторон камень.
«Что делаю? — Для себя рою могилу! Для себя!..»
С ветки акации пела маленькая птичка, вольная лететь, куда ей вздумается. Я поймал себя на желании пришибить ее камнем — она раздражала меня, не давая сосредоточиться на чем-то важном, единственно теперь важном…
Ах, да, сил во мне не осталось. Никаких не осталось сил. Каменистый грунт не поддавался. Я не знал, что будет. И все же не верил, что сейчас сдохну и больше не увижу солнца. Не верил, не верил. Не хотел верить. Я чуда ждал и внезапно заплакал. Плакал и не стыдился слез. Ничего не стыдился — все на свете достойно оплакивания…
— Вас надо судить, — сказал я наемникам, — вы изверги!
— Не ленись, копай, — отозвался тот, что сидел на земле ближе ко мне. — Пока судим мы, нас не судят, — закон…
Он не договорил, молниеносно вскочил на ноги и стеганул меня гибкой проволокой по пальцам. Я взвыл от боли и выронил лопату. «Все, — сказал я себе, зверея от злости или, может, человечея, — все равно умирать!..»
— Копать больше не буду! Не буду! Не буду!..
Это была зловещая минута. Я сознавал, что полностью беззащитен… Когда-то я начитался про палачей во Вьетнаме, в Анголе, в Сальвадоре, в Ливане… Пот прошиб меня. Я уже жалел о своих словах. Я уже прощение за них был готов просить…
— Эй, вы, — неожиданно громко сказал малаец, бросая свою лопату. — Я тоже не буду копать!
— Будете. Оба, — отозвался ударивший меня наемник. — Будете. Сигарета в мошонку, гвоздь под ноготь или дерьмо в рот — кому какая процедура по нраву.
Он вразвалочку подошел к нам. Ударом в лицо свалил малайца и сразу надвинулся на меня. Я закричал, инстинктивно выставляя руки. Не помогло, — рывок, поворот, и я задохнулся от боли в выкрученных суставах…
Но вот он отпустил меня. Другой наемник, усмехаясь, спросил:
— Твоя фамилия, значит, Фромм, паскуда?
— Фромм… Фромм! — надежда ослепила меня.
— Ай-яй-яй! Официальное лицо, что же ты притворялся и молчал?
— Я не молчал!
— Нет, молчал! Ты, верно, только хотел сказать, но почему-то стеснялся. Что ж, собирайся к капитану…
Всю дорогу я шел, не прося о привале. Радости не было, это я говорю точно — не было радости освобождения…
Капитан Ратнер принес извинения за действия солдатни.
— Погорячились, конечно. Тут ведь не шутки шутят.
— Ничего себе погорячились! Да если кто-либо и сочувствует адмиралу Такибае, после знакомства с вашими людьми он на все плюнет!
— Политика — не наше дело.
Предложив мне кофе, капитан Ратнер спросил, что я видел в лагере Око-Омо, что ел, какие там настроения, что за вооружение.
— Шпионаж не входил в мою задачу.
Приоткрыв рот и сощурившись, капитан пальцем почесал подбородок.
— Око-Омо передал что-либо для Такибае? — ни малейшего желания посчитаться с моими словами.
И я испугался: боже, как необдуманно я играю с огнем! Чего ради? Достаточно рассердить капитана, и он прикончит меня: любая его версия никем не будет поставлена под сомнение!
— Око-Омо будет продолжать борьбу и намерен ее выиграть.
— Каким образом? — Ратнер, видимо, спохватился, что торопится снять урожай, даже не взрыхлив почвы. — Он рассчитывает на затяжную кампанию, на резервы, имея в виду, что правительство будет все более восстанавливать против себя мелкий сброд. Он правильно рассчитывает, но мы не дадим ему затяжной кампании… Кстати, прошедшим штормом потоплен корабль. Тут, возле бухты… Черномазые атаковали наши посты. Неустойчивость связи, внезапность, фанатизм — мы потеряли четырех человек…
Утром следующего дня я уже бродил по берегу, ожидая грузо-пассажирскую шхуну из Куале. Повсюду виднелись следы урагана. Берег был частью размыт, сотни пальм повалены. Возле рифов торчали останки судна. Там кружили чайки. Бродя напротив рокового места, я заметил в песке что-то темное. Наклонился, разгреб — человечья рука. Маленькая. Очевидно, подростка-меланезийца. Первым порывом было — бежать к людям, звать их на помощь. Но поблизости не было других людей, кроме наемников. Не сознавая, зачем это мне нужно, я стал раскапывать песок — обнажилось вздувшееся тело мальчика со следами ссадин. Спохватившись, я присыпал его. Пройдя несколько шагов, я наткнулся еще на один труп. Небольшие, длинноногие крабы при моем приближении резво проковыляли до линии прибоя и, подхваченные волной, скрылись в глубине.
На этот раз это была девушка или девочка — лицо искажено разложением, возраста не установить…
Возвращаясь к бухте, я лихорадочно ощупывал глазами каждый метр серого песка. Повсюду мерещились мне трупы. Испытывая одышку, я добрел до склада. Навстречу мне поднялся часовой. Он узнал меня.
— Привет, старина, — сказал я тоном посвященного во все тайны, — дорого же им обошлись эти меланезийские недоростки!
Я присел на камень, он протянул мне сигарету, и я взял ее, чтобы дымом отшибить запах человеческой гнили, который теперь преследовал меня.
Часовой сделал пару глубоких затяжек.
— Конечно, — сказал он. — Я не был в деле, но полагаю, они зацепили за товар не меньше восьмидесяти тысяч.
— Пожалуй, побольше, — сказал я.
Он смерил меня взглядом.
— Нет, такса здесь стабильная: тысяча двести за девчонку и тысяча за мальчишку… В Гонконге или Сингапуре они идут гораздо дороже. Я встречал семьи, которые полностью кормятся за счет двух-трех девчонок. Конечно, если те в полном соку.
— Сколько же заколачивает девчонка? — голова от табачного дыма у меня кружилась, зубы мелко стучали и скулы ныли не известно отчего.
— Заработки разные: в Африке одно, в Латинской Америке другое, в Штатах третье. В Нью-Йорке такса — 20-30 гринбэкс[4] . А в Гондурасе, к примеру, в три раза ниже, даже если публика солидней… В Венесуэле я как-то выложил хозяину за визит сто долларов, — эти слова охранник произнес с чувством особого достоинства. — Не номер в клоповнике, а отдельная вилла. Даже газон подстрижен. Представляешь?..
[4]
Greenback — «зеленая спинка», то есть доллар.