Страница 26 из 49
Тоже славный, тоже гордый,
Тоже малость косомордый…
Тут, запрету вопреки,
Меж детей пошли смешки.
Все смеются над болваном,
Над корявым истуканом,
Улыбающимся гнусно
(Сделанным весьма искусно).
«А теперь, ребята, в путь!
Не изволите ль взглянуть
С нежностью благоговейной:
Этот экспонат музейный,
Светоч царственного рода,
Полупень, полуколода —
Царь морей, степей, полей,
То бишь Черный Дуралей!»
Всех от смеха прямо скрючило,
Хохот завладел детьми,
А Пэкала тут возьми,
По макушке стукни чучело:
«Злодей!
Разить
Людей,
Грозить
Не смей,
Ты, змей,
Пень безмозглый, обормот,
Вот тебе, скотина, вот!!!
И тебе-то поклоняться?»
На Пэкалу-святотатца
Смотрят дети, веселясь,
Ну, а он швыряет грязь
В морду Черного Царя,
Речь такую говоря:
«Убирайся прочь отсюда,
Черномордая паскуда,
Рожа безобразная!»
И, победу празднуя,
Все пустились в пляску шалую,
Озорную, небывалую
Во главе с самим Пэкалою!
Стали все ногами дрыгать,
Через истукана прыгать!
Флуер Андриеш достал
И играть тихонько стал,
А в душе у чабана
Песенка жила одна, —
Та, что в прежний час звучала,
До беды и до начала
Всех скитаний пастушка, —
Весела, чиста, звонка,
Та, что легче ветерка
Поднималась в облака
Над родимою Молдовой,
Над долиной Трехручьевой!
Андриеш играет гладко,
А в душе его несладко:
Сколько, сколько можно впредь
Испытания терпеть? —
Вот нелегкая загадка…
Словно взрослому, ему
Выпадают передряги,
Испытания — уму,
Сердцу, воле и отваге.
Детство, детство, ты куда?
Промелькнуло без следа.
Так живешь — не уследишь:
Взрослый ты или малыш.
Девочка к нему идет
И тихонько задает
Пастушку такой вопрос:
«Ты скажи-ка мне и детям,
Где учился песням этим?»
Молвит хлопец: «Фэт-Фрумос —
Вот кто мой учитель главный,
Вот кто мой наставник славный!
Как зовут тебя, мой свет?»
Медлит девочка, боится,
Наконец она в ответ
Произносит: «Миорица».
Сжало пастушку сердечко, —
«Это ведь моя овечка
Так зовется! Я грущу,
Я давно ее ищу, —
Схожа с ней ты, крошка-детка,
Как сестричка-однолетка!»
Налетев исподтишка,
Грусть объяла пастушка.
Поспешил к нему Пэкала:
«Не печалься, добрый друг!
Столько радости вокруг!
Видишь, даже солнце встало
И сквозь тучи заблистало!
Вот, как видишь, я не вру!
Поутру и ввечеру,
Паренек, твою хандру
Звонким смехом уберу!
Дуться, парень, ты не смей!
Прогонять тоску умей,
Хохочи всю жизнь, до слез,
Выше кушму, выше нос!»
Подмигнула им дорога,
В нитку вытянулась строго,
Вновь шагать друзья решили
И на запад поспешили.
Там, в густом разливе тьмы,
Дремлют долы и холмы.
Над откосом — чахлый сад,
Ветви до земли висят.
Не под тяжестью плодов,
Не под бременем годов,
А под грузом темноты
Сникли чахлые листы!
В том саду стоит седая
Женщина немолодая,
Но прекрасная лицом.
Перед каждым деревцом
Слезы льет поочередно,—
Чем, бедняжке, ей помочь?
На нее немая ночь
Давит тяжестью холодной.
Возле дома, у крылечка,
Черная паслась овечка,
Век не видевшая света:
К ней, видать, окраска эта
Низошла с окружной тьмой.
И была она немой!
Чернота лилась рекой…
Увидавши сад такой,
Андриеш почуял ужас.
Чабаненок вмиг его
Пересилил, понатужась,—
Отступило колдовство.
Флуер вытащил пастух
И во весь пустился дух
Песней радостной, веселой,
Черные тревожить долы.
Посветлела вмиг листва,
Зашумели дерева,
Встала от земли трава,
Вновь свежа и вновь жива.
И, заслышавши едва
Звук молдавской песни звонкой,
Женщина на чабаненка
Подняла усталый взор
И вступила в тот же хор.
И напева звук забытый
Вдруг для сада стал защитой, —
Поредела, сникла мгла,
Солнце вспыхнуло, как свечка,
И несчастная овечка
Тоже сделалась бела!
И Пэкала молвил: «Ох!
Вижу, парень, ты неплох.
Тоже мастер, да немалый,
Потягаешься с Пэкалой!
Мой неудержимый смех,
Песнь веселая твоя —
Не составит им помех
Сила злобная ничья!
Так спасем же от беды
Эти пашни и сады,
Эти золотые нивы —
Так спасем же край счастливый!»
С лаской женщина смотрела,
Тень сошла с ее чела,
И, как только пала мгла,
К чабаненку подошла,
Словно сына, приласкала
И промолвила ему,
Уничтожившему тьму, —
Так, что слышал и Пэкала:
«Эх, таких поменьше б ночек!
Был и у меня сыночек,
Так же ловок, ясноок,
Строен, гибок и высок.
Был он ладен и плечист,
Был он весел и речист,
И душой и сердцем чист,
Как весенний первый лист!
Да, на славу парень вышел!
Черный Вихрь о нем прослышал,
И, не подождав ни дня,
Отнял сына у меня,
И в своих покоях черных
Ввел в число своих придворных,
Это значит — слуг покорных,
Исполнительных, проворных…
Сыну моему пошло
Удальство его во зло!
Если встретишь ты его,
Несмотря на волшебство,
Что его сковало ныне,
То скажи — в родной долине
Мать его, как прежде, ждет,
Может, он домой придет.
Вот умчались облака —
Только прочь нейдет тоска,
Словно небо, велика,
Словно море, глубока…
Пусть проходят хоть века —
Лишь увидеть бы сынка…»
Ах, как жаль ее, как жаль!
Материнская печаль
Всех больней, всех человечней,
Всех других добросердечней!
Андриеш глаза смежил,
Внял ее глухим страданьям,
И как мог, со всем стараньем,
В песню эту боль вложил.
Вот толпа людей пришла
На околицу села
С плачем попросить светило,
Чтоб столетний мрак пробило,
Чтоб излило свет дневной
Над несчастною страной,
Чтоб лучом прошло вдоль склонов,
Камни и растенья тронув,
Радость возвращая этим
И родителям, и детям.
Были здесь в былые годы
Праздники и хороводы;
Здесь, коль верить старцам древним,
Жизнь бурлила по деревням,
Как теперь и не приснится:
Не было щедрей земли —
Розы алые цвели,
Зрела средь полей пшеница.
«Где все это, солнце, где?
Нашей помоги беде!»
И вскричал тогда Пэкала:
«Люди, плакать ли пристало
Вам, хозяевам страны?
Не смеяться ль вы должны?
Проку много ль в черной гуще,
Что нависла средь небес?
Вам ли, люди, ждать чудес?
Благодати ждать грядущей?
Прочь мольбы — и станет так:
День взойдет, и сгинет мрак!
Плюньте, говоря короче!
А сейчас — разиньте очи,
И, покуда хватит мочи,
На погибель черной ночи
На победу силам дня —
Люди, слушайте меня!
Лет тому уж с гаком двести
(Был я, помню, в те года
Стариком еще тогда),
Побывал я в чудном месте —
В замечательном селе,
Испеченном на золе
И приперченном в избытке.
Там дороги, будто нитки,