Страница 55 из 105
Так-так, значит, в полку его считают без вести пропавшим. Что ж, неплохо. Потом, когда заварушка поутихнет, можно будет и объявиться. Дескать, был в плену, контузило в ночь с первого на второе января, ничего не помню. Очнулся — какой-то подвал, раненые и пленные. Оказалось — Дворец Дудаева. Сначала там держали, потом, когда российские войска стали наступать, перевезли на южную окраину Грозного, тоже в подвал, потом — в Гудермес. Держали в госпитале, под охраной ополченцев. Предлагали на их стороне воевать, ругали Грачева и Ельцина, обещали большие деньги, но Петушок отказался.
Военные фантазии рождались в голове Андрея легко и свободно, и при беглом знакомстве его «биография пленного» вполне могла бы сойти за правду. В Грозном раненых, убитых и контуженных, пропавших без вести и попавших в плен, во всякие другие ситуации, было сколько угодно, сочинить можно любую историю. Тем более, что никто из их первой роты (ротный убит, в живых осталось трое-четверо солдат, не больше) не видел, как он, Петушок, спрятав под бушлат короткий автомат, ушел дворами с поля боя. Да, сейчас можно сказать — спасся, поняв, что в ночной «праздничной» мясорубке у железнодорожного вокзала и президентского Дворца останутся в живых очень немногие и лично его смерть ничего не изменит, одним солдатом больше, одним меньше… Так оно и получилось. Потом, в газетах, он прочитал, что от их полка осталось в живых около роты личного состава, а технику практически всю сожгли на улицах Грозного дудаевские гранатометчики. И по телевизору показывали леденящие душу кадры: у Дворца валялись жуткие в своей вечной теперь неподвижности трупы его однополчан. Живые — конечно, герои. Вон, Витька Гусликов, даже интервью дает. Имеет право. Заверяет родителей, что самое страшное позади, что ничего теперь с ним не случится, что свой солдатский долг они, оставшиеся в живых, выполнят. Родителям за них краснеть не придется.
Ну, это он хорохорится. Это как сказать. Война в Чечне может продлиться долго, и еще неизвестно, что будет с самим Витькой, не увезет ли его на родину «черный тюльпан». Но в любом случае держится молодцом!
Подумав так, Петушок вдруг увидел себя со стороны: рослый здоровенный парень, дезертир, который прячется у матери убитого в Чечне друга-однополчанина, смотрит войну в Грозном по телевизору и еще философствует!
— Трус ты! И сволочь! — сказал себе Петушок без всякой дипломатии. — На снайпершу ту, что убила Морозова, ты поднял руку, не дрогнул, а в открытом бою испугался, бросил товарищей… Предал.
— Да кого предал-то? Кого? — заорал Петушок на всю квартиру, сам удивляясь такому чудовищному повороту мысли. — Нас же просто расстреливали, как зайцев на поляне! Там каждый только и думал, как бы спастись. Даже речь о бое, как о таковом, не могла идти! С кем воевать-то было? Я, да и другие тоже, — я уверен в этом, не видели ни одного боевика! Они все сидели в домах, били из окон, из дверей, из подвалов и чердаков. Заборы — и те стреляли! С кем воевать? И почему гребаные наши командиры не подумали, как надо вести бой на улицах?! Зачем я из-за дураков буду умирать?
В большом волнении Петушок метался по квартире, ненароком опрокинул стул, тут же подхватил его, поставил на место, у стола, мысленно повинился перед хозяйкой дома за допущенные вольности в выражениях и поведении. Конечно, Татьяна Николаевна не стала бы ругать его и поняла бы правильно — она мать. Их же в ту проклятую Новогоднюю ночь послали на смерть, это теперь очевидно. И Ваня бы погиб в том «бою», да и он сам, Петушок, потому что все три «бээмпэшки» их взвода сгорели, убиты почти все десантники — только два водителя, обожженные и раненые, спаслись. Это он, Андрей, выскочил из десантного отделения БМП целым и невредимым, ему повезло, спрятался за угол дома, потом переполз к подбитому танку, отлеживался за гусеницами, выбрав момент, вообще сбежал. Потому и остался в живых. Но потом — сколько стоило ему нервов и хитрости уйти из Грозного! Переоделся в одном из брошенных и разрушенных домов на окраине города, пристал к каким-то беженцам, русским, сочинил для женщин-горемык, покидающих жилье, нажитое, слезливую историю о якобы пропавших в Грозном родственниках, которых он, Андрей, искал и не нашел. Ему поверили, и, более того, с женщинами он удачно миновал милицейские посты, перекрывшие дороги. Его даже не обыскали ни разу, а ведь он зачем-то нес короткий свой автомат, АКСУ, прятал под одеждой. «Продам «Калашникова», деньги будут», — пришла шальная мысль. С нею и прошествовал пол-России. С беженцами же оказался сначала в Назрани, потом сердобольный пожилой ингуш довез его на своей «Ниве» до Нальчика, там он пересел на КамАЗ с ростовскими номерами, но его довезли только до Пятигорска; лишь к вечеру удалось напроситься в загруженную какими-то ящиками фуру до Ставрополя… Голодный, злой, грязный, без денег, он больше суток добирался на перекладных до дома Татьяны Морозовой, в Придонск, совершенно правильно предположив, что уж в ближайшее время, если мать Вани его примет, искать в этом городе не будут.
Он ушел от явной смерти. Очевидно. Дезертир. Да. Но что? Лучше быть убитым?
Дезертир. Конечно. И еще нахлебник у матери Вани Морозова.
Ну нет. Совсем не так. Татьяна Николаевна позвонила матери Андрея, и та сейчас лее прислала телеграфом деньги, сказала по телефону, что и сама следом выедет, уже взяла билет.
А Татьяне Николаевне он помогает в меру сил: часть домашней работы на себя взял. Она объявила соседям, что гостит, дескать, родственник, племянник с Дальнего востока. По магазинам ходит. Да и с этими ублюдками, Вадиком и Серегой, женщины одни разве бы справились? Бизона бы еще достать. На тот свет, конечно, гада этого надо отправить. Чего с ним церемониться?! Ни за что ни про что человека убил (одного ли?), мужа Татьяны Николаевны, да еще и машину, сволочи, забрали. С такими надо разговаривать, как с той снайпершей из Грозного…
Петушок взбадривал себя этими воинственно-карательными мыслями, убеждал неизвестно кого, что он поступил правильно, сбежав с поля боя. Не один он так поступил, вон, пишут в газетах. Пишут, что вообще эта война не нужна была. Поход на Грозный, на Чечню в целом, генералы не продумали как следует. У них, в генералитете, раздрай, даже некоторые военачальники отказались воевать в Чечне, чего же они хотят от него, рядового десантника? Не одели солдат, как следует, примчали на самолетах в Моздок, оттуда колоннами, с техникой, — на Грозный: вперед, ребята! Ату его, Дудаева! Проучите зарвавшегося генерала! Чтоб знал, на кого хвост задирать. Чтоб слушался российского президента, не нарушал российскую государственность, не крал российскую нефть!..
Попробуй, разберись!
— И все равно, трус и подонок! — перебил себя Петушок и зло стукнул кулаком о кулак. Никак не сходились концы с концами. Вроде бы прав, что сбежал из части, а с другой стороны — предатель и дезертир. И перед Витькой Гусликовым стыдно. Стыдно, и все тут. Он же, Петушок, все хорохорился перед ним, Витькой, подшучивал, наезжал при случае — тот и слабее физически, и гонору в нем поменьше. А вышло вон как. Хоть так поверни, хоть эдак, но все они — и Гусликов, и Ваня Морозов, и Леонтьев, ротный, и сотни других погибших действительно выполнили свой солдатский долг, и теперь Витка с чистой совестью смотрит в телекамеру, говорит своей маме (и всему миру): не беспокойся, у меня все нормально, живой. Грязный, худой, простуженный, но счастливый. И душа у него на месте.
— Гады! Все генералы — ублюдки! Воюют по картам. Бросили нас, солдат, на убой, как скотину. Сволочи!
Петушок запустил в неизвестных ему лично генералов десятиэтажным матом, долго еще перемывал косточки министру обороны и «бездарным мафиозным правителям», но облегчения поток грубой брани не принес. Он окончательно запутался в своих мыслях и выводах по поводу увиденного по телевизору и прочитанного в газетах. Только одно понял: его все время обманывали! Ему внушали только то, что нужно было внушать простому российскому солдату. А пришло время — просто двинули вперед, как пешку, безымянную и безропотную пешку, каких на шахматной доске много, и каких совсем не жалко…