Страница 53 из 105
Марийка-Аленка замахала руками:
— Ой, что вы, барин! Как можно… хи-хи… голой. Не в бане.
— Я знаю, ты меня стесняешься, — и сам Митя-Саня стал раздеваться.
Аленка закрыла лицо руками, а потом вдруг шагнула к Мите, обняла. Зашептала громко, горячо:
— Ну хоть и так, барин. Хорошо. Только не надо тут, с краю. В шалаше, вон, темно, айда… — И увлекла его за собой.
Четыре синих и желтых «юпитера» проливали с двух сторон на сцену неестественный, мертвый свет. В этом свете, в глубине шалаша, копошились два обнаженных уже молодых тела. Движений было много, актеры вели эротическую сцену не спеша, как им и было велено — зритель должен был насладиться видом жарких объятий, звуками смачных поцелуев, охами и стонами, касаниями женской груди и бедер, различными позами… Круг на сцене между тем медленно поворачивался, шалаш выплывал из глубины сада, приближался к зрителям, давая им возможность получше рассмотреть, как бы — поучаствовать в том, что происходило на подмостках. А там дело шло, кажется, к самому что ни на есть натуральному половому акту. Света на сцене как-то незаметно прибавилось, зажглась еще пара «юпитеров», сильные лучи мягко, но продуманно, со смыслом, выхватывали из темноты шалаша то согнутые ноги Марийки-Аленки, то взмокшую от пота спину Сани-Мити, его мощно работающий торс, то руки, которые сплелись в согласии, то растерянные, обезумевшие глаза…
Марийка наконец поняла, что сейчас может произойти, чего Саня добивается. Конечно же, у него зашел ум за разум, это все вино наделало, коньяк, он сказал, что немного выпил… а теперь, вот, потерял голову. Она билась под его откровенным напором, в страхе извивалась под его сильным, хорошо сложенным телом, царапалась, вырывалась.
— Саня, ты с ума сошел, что ты делаешь?! — вне себя шептала Марийка, пытаясь незаметно для зрителей столкнуть Зайцева с себя. — Идиот! Опомнись!
Но освободиться от крепких объятий Зайцева было не так-то просто, Марийке никак не удавалось. К тому же она ни на секунду не забывала о роли, о том, что спектакль продолжается, что Аленка должна вести себя по роли естественным образом. И — борясь со всем миром, навалившимся на нее, со слезами в голосе, на пределе отчаяния — Марийка выкрикивала первое, что ей пришло в голову:
— Барин!.. Ну что вы делаете, барин?! Как можно?! Увидют же!
В зале эти вскрики вызвали смех — контрастней и глупее фразы в такой момент не придумаешь: сама же пришла, подзаработать, а теперь… Но утопающий хватается за соломинку, это известно, кричи что хочешь.
Марийка тонула — окончательно шла на дно ее репутация, маралось ее имя, зачеркивалось человеческое достоинство. На глазах у всего честного народа ее откровенно, по-скотски, насиловали, и она ничего не могла с этим поделать! Как объяснишь зрителям, журналистам, всем, кто видел сейчас ее позор, что такого в пьесе и на репетициях не было, что Зайцев, судя по всему, потерял над собой контроль, забыл, где находится, вообще переступил грани дозволенного. И он еще ответит за это, подонок…
— Я женюсь на тебе, Аленка! — продолжал свое Саня-Митя. — Увезу в Москву, ты будешь учиться, станешь образованной, как Катя… Мы будем счастливы с тобой, вот увидишь! Я люблю тебя.
— Барин! — стонала в отчаянии Марийка. — Митрий Палыч! Опомнитеся! На нас смотрют!
Она извивалась всем телом, стараясь во что бы то ни стало ускользнуть от бесстыдного, буравящего ее живот фаллоса партнера, кусая ему в кровь плечи и руки, откровенно уже отбиваясь от Сани и его притязаний, с леденящим душу страхом чувствуя, как горячее мужское семя заливает ее бедра…
Света на сцене еще прибавилось, все теперь в зале отчетливо, до деталей видели, что произошло в шалаше, чем все закончилось.
Зрители вскочили — кто в шоке, а кто в неописуемом восторге. Вот это спектакль! Вот это авангард! Вот это тюзовцы! Куда там до них местной драме и тем более оперному! Не каждый столичный театр на такое решится.
После всего случившегося, Марийка какое-то время находилась в прострации. Лежала, раскинувшись на грубой соломенной подстилке, водила головой туда-сюда, плакала. Потом машинальным движением схватила юбку, прикрылась. Руки ее тряслись.
— Заканчивайте сцену!.. Сцену заканчивайте! — громким шепотом, так, что и в зале его было слышно, требовал Захарьян.
Марийка села, стала медленно, как во сне, одеваться. Одевался, покачиваясь на подрагивающих голых ногах, и Саня.
— Барин, а вы, говорят, в Субботино ездили? Там поп дешево поросят продает. Правда, ай нет? Вы не слыхали, барин? — убито, деревянно произнесла свои вопросы Марийка и — потеряла сознание.
Глава двадцать вторая
Собираясь в очередной раз навестить Тягунова, Татьяна поймала себя на мысли, что ей хочется выглядеть получше. Конечно, ничего крикливого, яркого она все равно бы не надела, но вместо коричневой шерстяной юбки и старенького рабочего свитера в этот раз она оделась в строгий серый костюм с черной блузкой, в ажурные чулки, аккуратные, на высоком каблучке сапожки, слегка мазнула губы помадой. Пальто она надела тоже другое — моднющее, на синтепоне, голубого цвета. Если бы не черный шарф на шее, который все же обращал на себя внимание прохожих, да не печаль в глазах и седые пряди волос, Татьяну в городской толчее вполне можно было бы принять за благополучную домохозяйку, у которой только и забот, что купить на рынке хорошего недорогого мяса, да вовремя накормить семью. Но ехала в троллейбусе и шла потом по улице, звонко цокая каблучками, несчастная женщина, потерявшая самых близких людей, к тому же безработная, и внимательный взгляд все-таки прочитал бы в ее глазах отчаяние и скорбь.
Татьяна отдавала себе отчет в том, что вполне могла бы позвонить Вячеславу Егоровичу (Слава, как она теперь называла его для самой себя): номер телефона был, разумеется, хорошо известен. Но она решила поехать в управление милиции и позвонить оттуда, из бюро пропусков. Правда, мысль работала сейчас и вполне практически: одно дело телефонный звонок, а другое — личная встреча с человеком, которому поручили розыск убийц ее мужа.
Зная теперь, кто убивал Алексея и где покоится его тело, Татьяна решила рассказать обо всем Тягунову. К тому же, она все еще находилась под впечатлением гибели этого парня, Вадима Башметова, от всего происшедшего было не по себе. Смерти этой она не хотела, не думала, что все так может обернуться — парень был еще молод, а значит, глуп, хотя и стал уже жестоким и, может быть, для общества уже потерянным человеком. Это, конечно же, касается и второго парня, Сергея Бородкина (о том, что он сгорел, Татьяна даже не подозревала)… Но пусть, в самом деле, занимается всеми ими милиция, Слава. Он арестует, кого следует, дело будет передано в суд, и минимум по десять-двенадцать лет этим ублюдкам будет обеспечено. Хотя Бизон заслуживает только смерти, в этом она была твердо убеждена и постарается добиться для него высшей меры наказания как жена погибшего.
По внутреннему телефону Татьяна позвонила Тягу-нову из бюро пропусков, сказала, что хотела бы его видеть.
— Есть какие-то новости? — спросил он, и она ответила, что есть. Тягунов бросил короткое: «Хорошо, сейчас закажу пропуск» и повесил трубку.
Минут через пять она поднималась в лифте, держа в руках паспорт с вложенным в него пропуском, думала, как построить разговор с Тягуновым, что сказать. Решила, что мудрствовать не стоит, нужно рассказать все как есть. Но, странное дело, чем выше она поднималась, а потом шла по коридору, поглядывая на номера комнат, тем тревожнее, беспокойнее становилось у нее на душе, тем скованнее и неувереннее она себя чувствовала. И главное, не могла пока понять причин этого беспокойства и растущей тревоги.
Тягунов был в кабинете один, говорил по телефону. Рукою показал ей на стул возле стола, и она села, мягко глядя на его серьезное, даже строгое лицо, на несвежий воротник белой рубашки, широко распахнутой на груди, подумала, что никогда бы не позволила Алексею, мужу, вообще мужчине, пойти на работу в такой мятой и заношенной рубашке. Ощутила и несвежесть воздуха в кабинете — накурили славно. Неожиданно для себя она встала и потянулась к едва открытой форточке, распахнула ее настежь. Свежий морозный воздух тут же дал себя знать. Тягунов шевельнул бровями, действия Татьяны его несколько озадачили — посетительница чувствовала себя в служебном кабинете довольно раскованно. Впрочем, он ничего не имел против раскрытой форточки — в кабинете хоть топор вешай.