Страница 36 из 65
Свое первое путешествие в Алжир Андре Жид совершил в 1893 году. Тогда ему было двадцать три года. Пригласил его туда Поль Лоран, ученик Эколь де Боз-Арт, который получил премию, обязывавшую его путешествовать в течение целого года. Как и Делакруа, он остановил свой выбор на Магрибе. Жид последовал за ним.
Друзья были девственниками и решили использовать свое путешествие с выгодой и изменить положение вещей. По отношению к половому акту оба проявляли циничное равнодушие. Жид, впрочем, утверждал, что склонность натуры вынуждает его отделять любовь от желания. Причем разделять до такой степени, что он ощущал себя оскорбленным, когда речь заходила о том, что одно является обратной стороной другого. Кроме того, развивая свою аргументацию, он пришел к мысли, что инстинкт продолжения рода должен быть полностью отделенным от удовольствия. Отделенное от своих практических целей, сладострастие становилось самоценным, а гомосексуальность переставала противоречить природе.
Очарованный смуглой кожей мальчиков, которые прислуживали ему, он не замедлил перевести свою теорию на практику. Столкнувшись с намеками и обещаниями молодого Али и с незначительностью запрошенной суммы, он, подобно Александру Македонскому, разрубившему Гордиев узел, согласился на половой акт: «[Али] не стал долго церемониться со сложными узлами на шнурках, которые заменяли ему пояс: вытащив из кармана небольшой кинжал, он одним движением рассек их. Одежда упала; он отбросил ее и, обнаженный, предстал, словно божество. Мгновение он держал свои тонкие руки поднятыми к небу, а затем, смеясь, упал рядом со мной. Его тело, возможно, и было горячим, однако в моих руках оно казалось таким же прохладным, как сумрак. Как этот темнокожий был прекрасен!»
После этого первого опыта Жид испробовал и секс с женщиной. Это случилось в Бискре, в отеле «Оазис» (который он впоследствии изобразит в «Имморалисте»).
С этой точки зрения, найти место лучшее, чем этот город, вряд ли было возможно. Этот город был буквально заполонен женщинами, торговавшими своим телом. Это были женщины племени Улед Наиль, которых по старинной традиции отправляли заниматься проституцией в «Оазис», чтобы они таким образом смогли заработать себе приданое, позволявшее им купить себе мужа. Встретить их можно было в квартале, который все называли улицей Святых. Усевшись группами из двух-трех человек у лестниц, которые вели в их комнаты, неподвижные, роскошно одетые, с дорогими украшениями, ожерельями из золотых монет и высокими прическами, они чем-то напоминали идолов.
Хотя им не разрешалось покидать этого квартала, Поль добился от одной из них (он встретил ее на Горячем Источнике, где та купалась), чтобы она пришла к ним в отель. Ее звали Мириам бен Атала, и ей было шестнадцать лет. Ожидая, когда стемнеет, два друга отправились посмотреть, как танцует их будущая любовница, на своего рода спектакль, который представительницы племени давали каждый вечер. Мириам танцевала со своей сестрой, однако все внимание Жида было приковано к мальчику, который их сопровождал: «Маленький Мухаммед, преисполненный лиризма и радости, неистовствовал над своим барабаном. Как он был прекрасен! Полуголый под своими лохмотьями, черный и стройный, словно демон, с открытым ртом и безумным взглядом».
Ночью Мириам пришла в их комнату. Она разделась, и они заметили, что она не сняла браслетов с запястий и щиколоток, но не осмелились спросить, почему. Ее кожа ароматно пахла, а сама она была полноватой, хотя в ее фигуре было еще что-то детское. На следующий день Жид был вынужден признать, что если он и был состоятельным в эту ночь, то только потому, что, закрывая глаза, представлял себе, что сжимает в объятьях Мухаммеда.
Свой второй гетеросексуальный опыт Жид имел с сестрой Мириам. Возможно, он решил сделать это, чтобы получше «распробовать». Однако на этот раз фиаско было полнейшим; Жид сам объяснял это излишней красотой девушки: «Я испытывал к ней своего рода восхищение, но [не было] ни малейшего намека на желание. Я пришел к ней подобно почитателю без подарка. В противоположность Пигмалиону, мне казалось, что в моих руках женщина превратится в статую, а точнее, мне казалось, что я сам из мрамора. Ласки, провокации — все было бесполезно; я молчал, а затем покинул ее, будучи не в силах дать ей ничего, кроме денег».
Третья попытка состоялась в Риме по возвращении из Северной Африки. Он поселился на противоположном конце виа Грегориана. «Я, конечно, пытался овладеть ей, — признается впоследствии Жид, — но в моей памяти не осталось ничего, кроме отвращения, которое она внушила мне изяществом своей внешности, элегантностью и жеманством. Я начинал понимать, что я выносил Мириам лишь благодаря ее цинизму и дикости; с ней, по крайней мере, знаешь, как себя вести; в ее речах, в ее манерах не было никакого желания изобразить любовь…»
Два года спустя Жид снова побывает в Алжире. В один прекрасный день он встретит там своего старого друга Пьера Луи.
В свою очередь, он также бывал в Бискоре и был клиентом Мириам. Именно там он закончил работу над «Песнями Билитис». Стихи он посвятит Жиду в память о Мириам.
А уже немолодой Андре Жид, выйдя из объятий женственного юноши, берущего сто су за ночь, добавляет: «Никакого стыда после этого легкого сладострастия. Своего рода вульгарный рай, единение через низ. Важно не придавать этому значения и не считать себя униженным; сознание в это совсем не вовлекается, так же как и душа, которая не уделяет этому внимания. Но во время приключения экстраординарные удовольствия сопутствуют радости открытия нового».
Маленькая Пердита А. Уссея
Светские качества этого человека быстро открыли ему двери в журналистскую и театральную среду. Там он и сделал себе карьеру, занимая сначала должность директора Оперы, а затем Комеди Франсез. И именно этому могущественному человеку, игравшему значительную роль в парижской жизни, Бодлер посвятил свой «Парижский сплин».
В альманахе любовных приключений Уссея особое место занимает Пердита, миниатюрная ирландка из Сохо. В Париже эта история не могла бы иметь места, так как Уссей ни за что не позволил бы себе этой любви, находясь среди своих друзей и в привычкой для себя обстановке. Нужно ли говорить, что он ее стыдился? Я не хочу оскорблять его этим; просто я думаю, что основную роль здесь сыграли экзотика, магия Лондона… и некоторые литературные реминисценции.
Арсен Уссей был одной из крупнейших фигур бульварной жизни во времена Июльской монархии. Пожираемый, как он сам выражался, любовью к литературе, он покинул родную Шампань, чтобы отправиться в столицу за славой, которую он надеялся снискать при помощи нескольких театральных пьес, засунутых в багаж вместе с другими вещами. Поселившись на улице Дуайенне вместе с Теофилем Готье, Нервалем и художником Родье, он вошел в круг романтической молодежи. Достаточно скоро его отношения с этой богемой охладели, и он присоединился к завсегдатаям бульваров. «Мы проводим почти все ночи вместе с Роже де Бовуаром и другими полуночниками то в компании девочек из оперы, то в компании уличных девок». Будучи добропорядочным буржуа, он всячески старался не дать шлюхам провести себя. Его дела, будь это дела сердца или карьера, велись с точностью эксперта, который ничего не оставляет случаю. Во всяком случае, естественное кокетство вынуждало его.
По рекомендации Жюля Жанена, прославленного критика, Уссею было поручено вести салонную хронику в «Ревю де Пари». Совершенно счастливый из-за того, что ему было позволено впервые попробовать себя в роли художественного критика, 2 мая 1836 года он вместе с шотландским художником Джорджем Ариссоном высадился в Англии.
Среди многочисленных полотен, выставленных в Королевской академии искусств, больше всего его поразил своей красотой и свежестью портрет одной женщины. Этот портрет кисти Лесли изображал Пердиту, героиню шекспировской «Зимней сказки». Думая, что за этим восхищением скрывается плотское желание, Ариссон, имевший связи в мире художников, предложил ему устроить встречу с моделью. Известно, что эта профессия не блещет избытком добродетельности, и потому казалось, что все должно было произойти самым обычным образом. Ошибка! Путана, которую видели в одиннадцать часов вечера в глубине прокуренного паба, оказалась красавицей с глубокими голубыми глазами, прекрасно сочетающимися с черными волосами и белоснежной кожей, что придавало ее лицу какую-то меланхоличность и неловкую грациозность, способную вызвать слезы. С нею грязная лондонская ночь преобразилась, украсившись в пастельные тона. Перед подобной хрупкостью любой из самых циничных развратников неизбежно складывал свое оружие.