Страница 248 из 317
В начале XX в. политическая карта Балкан приобрела совершенно новые очертания. Османская империя потеряла почти все свои европейские провинции. На их месте образовались независимые национальные государства: Сербия, Греция, Болгария, Румыния, Албания. В них сразу или со временем установилась конституционно-монархическая форма правления, причем в Сербии соперничали две местные династии, в остальных странах правили отпрыски немецких домов. Численность населения региона, несмотря на кровопролитные войны за национальное освобождение, выросла более чем в 1,5 раза и составила около 20 млн человек. Произошли существенные сдвиги в экономике. Хотя в хозяйстве балканских стран продолжал доминировать аграрный сектор, началось складывание национальной промышленности, особенно активно оно шло в Сербии, Греции и Болгарии. Всего к началу XX в. в регионе насчитывалось несколько сотен промышленных предприятий, на которых были заняты десятки тысяч рабочих. Наиболее развитыми отраслями были пищевая и текстильная промышленность, в Греции также торговое судоходство, быстрыми темпами росли добыча полезных ископаемых и металлургия.
Новые судьбы Нового Света
Западное полушарие: преемственность и перемены
Какими бы разными ни казались нам страны Нового Света, их объединяет общность исторической судьбы: это европейские владения, добившиеся независимости революционным (США, государства Испанской Америки) либо мирным путем (Канада, Бразилия). В конце XVIII — начале XX в. эти страны прошли трудный путь, во-первых, становления государственности, поиска наилучшего соотношения между полномочиями центра и провинций (все первые партийные системы строились вокруг противостояния унитариев и федералистов) и, во-вторых, встраивания в растущую систему мирового капиталистического рынка. С 1800 по 1900 г. примерно вчетверо, до 9,5-10 %, выросла доля Нового Света в населении мира.
Собранные из 13 британских колоний Соединенные Штаты Америки прошли через Гражданскую войну рабовладельческого Юга и свободного Севера (1861–1865). После неудачного республиканского восстания (Пернамбуку, 1817) в провинциях уже независимой монархической Бразилии разворачивались народные движения, подчас выливавшиеся в провозглашение независимых республик и столкновения с правительственными войсками (Пернамбуку, 1824; Пара, 1835–1840; Байя, 1837–1838; Мараньян, 1838–1840; Риу-Гранди-ду-Сул, 1835–1845 — в этой «революции оборванцев», «Фарроупилье», участвовал сам Джузеппе Гарибальди; Байя, 1893–1897). Тем не менее в целом Бразилии удалось миновать XIX столетие без заметных потрясений, а вот испаноамериканские владения, разделившиеся на независимые государства обычно по границам бывших вице-королевств и генерал-капитанств, испытали как внутренние гражданские войны, так и междоусобные столкновения с соседями, еще недавно составлявшими единую империю.
В 1763 г., во время шумных празднований победы Британской империи над Францией в Новом Свете, мало кто мог ожидать, что ликующие колонисты уже через 12 лет поднимутся на войну против метрополии. Ровно так же в начале XIX в. ничто, на первый взгляд, не предвещало грядущих революций в американских владениях Испании и Португалии. Не думал о них и великий географ Александр фон Гумбольдт (1769–1859), оставивший 30-томное описание своих путешествий по Испанской Америке 1799–1804 гг., из которого поколения европейцев будут черпать знания о природных богатствах континента. В 1806 г. «предтеча» независимости Испанской Америки Франсиско де Миранда (1750–1816) с маленьким отрядом добровольцев и наемников высадился на венесуэльском побережье, стремясь поднять народ против Испании, но жители прибрежного городка Коро — того самого, где в 1859 г. Эсекиель Самора (1817–1860) поднимет восстание под лозунгами либерализма и федерализации, увидев революционные листовки, либо заперлись в своих домах, либо покинули их, и Миранде пришлось спешно спасаться от приближавшихся кораблей испанской береговой охраны.
© «Большая Российская энциклопедия»
Тем не менее понятно, что сложная система испанского «старого порядка» даже в ее реформированном Карлом III и графом Флоридабланкой виде не могла в XIX столетии сохраниться неизменной как на Пиренеях, так и в Америке. Вопрос состоит в том, каким образом и когда прошла бы его модернизация. Спусковым механизмом испаноамериканских революций стали Байоннские отречения мая 1808 г., когда Карл IV и его сын Фердинанд VII отказались от испанского престола в пользу Наполеона. В испанской богословско-правовой традиции признавался народный суверенитет и общественный договор (pactum translationis) с монархом; если законный монарх отсутствовал, народный суверенитет возвращался народу. Вице-королевства Нового Света были связаны договором не с Испанией, а с королем Испании, стало быть, после прихода к власти нелегитимного, по мнению большинства жителей Испанской империи, короля Хосе I (Жозефа Бонапарта), в Новом Свете, как и в самой метрополии, образуются хунты (советы), правившие поначалу от имени законного короля, «желанного» Фердинанда VII, а уже с мая 1810 г. перешедшие к открытой борьбе за независимость.
Вскоре после завоевания независимости суровая реальность распада хозяйственных и социальных связей заставила многих переосмыслить просветительские идеалы. За несколько недель до смерти Симон Боливар, разочарованный распадом с трудом собранной им из Новой Гранады, Венесуэлы и Кито Великой Колумбии (современные Колумбия, Панама, Венесуэла, Эквадор) и охватившим целый ряд стран Испанской Америки гражданским противостоянием, писал соратнику-генералу: «Во-первых, мы не можем управлять Америкой; во-вторых, тот, кто служит революции, пашет море; в-третьих, единственное, что можно сделать в Америке, — это уехать из нее; в-четвертых, эта страна неизбежно попадет в руки разнузданных толп, которые передадут ее во власть мелких тиранчиков всех цветов и рас; в-пятых, когда мы будем гореть в огне собственных преступлений и жестокости, европейцы не удостоят нас чести нового завоевания; в-шестых, если возможно допустить, чтобы какая-то часть света вновь впала в первобытный хаос, то это будет Америка на последнем этапе ее истории». В декларациях независимости и конституциях молодых государств почти повсеместно провозглашался государственный статус католической церкви, на которую, очевидно, по мысли революционеров, выпадала задача сохранить социально-политическое единство в пору тяжелейших революционных испытаний. В значительной степени в середине — второй половине XIX в. именно отношение к роли церкви и секуляризации разделяло в глазах широких масс взгляды испаноамериканских либералов и консерваторов. Зачастую спасением казался каудильизм — режим личной власти.
В середине XIX в., во многом под влиянием европейских революций 1848–1849 гг., почти во всех странах Испанской Америки прошел ряд либеральных (а подчас едва ли не социалистических в своей риторике) и антиклерикальных реформ, проведенных с разной степенью последовательности. В своем стремлении преодолеть наследие Старого порядка близки мероприятия правительств Игнасио Комонфорта и Бенито Хуареса в Мексике (1855–1858, 1858–1864, 1867–1872), Рамона Кастильо в Перу (1845–1851, 1855–1862, 1863), «плебейской республики» в Колумбии (1849–1854), требования федералистов в венесуэльской «федеральной войне» (1859–1863), до определенной степени — политика каудильо-утописта Мануэля Бельсу в Боливии (1848–1855). В глухой далекой Аргентине после свержения популярного в среде гаучо жестокого каудильо и богатого латифундиста Мануэля Росаса (1829–1852) встал вопрос о превращении страны из скотоводческой республики в развитое многоукладное образованное общество — такое, о котором мечтал будущий президент в 1868–1874 гг. Доминго Фаустино Сармьенто (1811–1888) в своем романе «Цивилизация и варварство» (1845).