Страница 43 из 71
Чарли вдруг повело вбок и швырнуло об стену лифта, затем о другую: здание опять заходило ходуном, вдвойне неприятно оказалось быть запертой при этом в тесной коробке, которая может застрять, оборваться и рухнуть, похоронив тебя в самом просторном из гробов. Лифт, подергавшись, и впрямь застрял, свет мигнул и стал тусклее вдвое. Чарли упала на пол. Сотрясения прекратились так же внезапно, как начались. Она поднялась, опираясь двумя руками о стену, нажала несколько раз на кнопку "4", потом на все другие кнопки — лифт стоял как врытый, двери не открывались. Надо было выбираться своими силами. Чарли подняла голову к потолку: сплошной, без намека на какие-либо люки. Опустила вниз — тем более ничего похожего.
Значит, предстоит прорубать себе выход — не в полу, конечно, это для самоубийц, а в потолке или, скажем, в двери. Что кромсать — потолок или дверь?.. Потолок уродовать опасно — там наверху, как-никак, трос, на котором все держится. "Значит, дверь, — решила Чарли. В большой двустворчатой двери ей предстояло вырезать себе маленькую аварийную дверочку.
Она стала прикидывать, в каком месте двери лучше произвести вскрытие, как вдруг у нее возникло ощущение пристального взгляда в затылок — довольно странный эффект для замкнутого пространства лифта, где ты заперт в единственном числе. Оглянулась и вздрогнула, встретившись взглядом со своим отражением в зеркале: незнакомое мрачное лицо, волосы приподняты, словно готовясь в очередной раз встать дыбом, красный след на щеке, бурые пятна на одежде — все кровь, чужая кровь. И пристальный, выжидающий взгляд из Зазеркалья. Не отражение ли только что буравило ей взглядом спину?.. Больше-то вроде некому. Бред, конечно. А что, вокруг не бред?..
Она медленно подошла к зеркалу. Неотрывно глядя в глаза отражению, протянула левую ладонь к стеклу, отражение, совсем чужое, но по-старому послушное, протянуло навстречу правую — обе ладони одинаково запачканы кровью, в каждую проскользнуло по-змеиному окончание хлитса. Руки сошлись по разные стороны стекла, хлитс шевельнулся, едва ощутимо сжимая кольца и словно бы нагреваясь. Глаза отражения потянули в себя, словно колодцы — там в радужках стояла в собственном мире, вглядываясь в иной, еще одна Чарли, а в ее глазах была еще одна, и так до бесконечности, одна в другой, как матрешки, и она была во всех, а они все были в ней, вплоть до той последней — темной, размытой, ничего уже не отражающей Чарли, которая сама была всем и ничем — изначальной темнотой, всеведущей изнанкой, окликнувшей ее из глубин Зазеркалья.
И она отпустила себя туда, за грань, это оказалось вовсе несложно — послать себя, как стрелу с натянутой тетивы, и мчаться вперед, все быстрее и быстрее по бесконечному лабиринту собственных глаз, из себя в себя, словно бы оставаясь при этом на месте и продолжая глядеть в зеркало, лишь отражение в зеркале то светлеет, то темнеет, как будто меняется освещение, потом и сам лифт по ту сторону стекла начал меняться: стены постепенно разошлись, и вот это уже огромный лифт, да какой там лифт — комната с высокими потолками, с окнами и с мебелью, все это не перестает неуловимо двигаться, стены плывут, теряют и вновь обретают очертания; за стеклом теперь улица, отраженная в зеркальной витрине, и девушка-двойник стоит напротив, прижав ладонь к стеклу и вглядываясь в отражение — иначе одетая, с чистым, не запачканным кровью лицом, но в остальном почти не изменившаяся, даже отросшая прядь на лбу также норовит попасть в глаза. Она как будто та же, только пространство позади нее стало текучим и измысливает для себя все новые формы. Вскоре Чарли-двойник уже в просторном зале, полном разодетых людей, и наряд на ней приличествует месту, а рядом стоит красивая, очень знакомая ей пара. Мама, отец?.. Но черты их лиц размыты, не в фокусе, взглянуть на них никак не удается, они исчезают, на их месте появляется мужчина в черном, с очень бледным лицом — и остается. Надолго. Задние планы перетекают один в другой: аэропорты, улицы, вокзалы, прихожие, рестораны, спальни, дворцы; грандиозные, страшные, грубые, изредка прекрасные, а он все стоит — рядом и немного позади, почти не меняя позы, сохраняя даже, в отличие от нее, цвет одежды — черный, в то время как она красуется то в рубище, то в нестерпимом блеске; постепенно, однако, оба прочно утверждаются в черном, в то время как обстановка вокруг начинает приобретать мрачноватый оттенок в грязно-серых тонах. Лишь лицо рядом остается бумажно-белым, черты ускользают… На сердце веет тоской.
Они вновь в лифте, но не в том, что был вначале, увы, совсем не в том: темнота, гнусь и разложение, сказала бы она, если бы не некоторые сомнения в том, что лифты могут разлагаться. Но этот лифт именно разлагался: бледные, вспухшие стены в сине-багровых пятнах, струпья, истекающие бурым гноем, в котором копошатся черви. Лифт был мертв. А они внутри него были почему-то еще живы. Чарли охватил дремучий безысходный ужас. Она очень хотела вернуться назад, в милый, даже по-своему домашний вампирский лифт с красными цветочками, но не могла оторваться от своего двойника, от ее глаз — коридора, затягивающего все дальше, в безотражение — к границам рассудка, за грань хаоса. Лифт прогнивал изнутри, обваливаясь кусками, готовясь впустить в себя то, что находилось снаружи, нет, скорее наоборот — в неизмеримой глубине, на самом дне сущего. Чарли вовсе не радовала перспектива увидеть то, что находится за гранью, она уже предчувствовала, что это во сто раз хуже любого вообразимого кошмара. Лишь мысль о том, что она здесь не одна, немного грела душу, несмотря на то что своей бледностью ее странный спутник очень смахивал на Лядова.
Лифт разваливался. Не в силах ни обернуться, ни отвести взгляда, она схватила соседа за рукав — пускай это даже был Лядов, даже он теплее и ближе, чем то, что сейчас сюда ворвется. Как вдруг ее рвануло за ту самую руку, что была приложена ладонью к стеклу, — да так мощно, будто руку сейчас вырвет с корнем. На миг она ощутила себя змеей, протянутой из начала в конец длиннющего пассажирского поезда, этой змее кто-то наступил на хвост, волочащийся позади последнего вагона, отчего ее с бешеной скоростью, чуть не одномоментно продернуло через весь состав, выдернуло из него и швырнуло оземь, ах нет, пардон, не оземь, а на пол небольшой лифтовой кабины в цветочках. Чарли упала, ударившись всем телом, а рядом, едва ли не на нее, рухнул кто-то в черном — не иначе как ее загадочный бледнолицый попутчик?.. Прежде чем его рассматривать, она огляделась: знакомые стены и двери в розочках едва не вызвали на ее глазах слезы радости, зеркало отражало мирную картинку прилежно и в деталях. Чарли сбросила с себя руку мужчины, непонятным образом проникшего в застрявший лифт, — должно быть, сумел как-то приоткрыть двери и оттолкнул ее от зеркала, не из Зазеркалья же она его, в самом деле, вытащила? Оттолкнул, сам упал и разлегся лицом вниз. Устал, что ли?..
— Лядов? — Она взяла его за плечо, стараясь перевернуть.
Он зашевелился, приподнялся на локтях, потряс головой, перевернулся, сел. Лицо было удивленное и немного сердитое:
— Сама ты…
— Ой, Леха! Как ты меня нашел?..
— Я тебя пока еще не нашел. Это ты меня выдернула, — сказал он сердито и огляделся. — В лифте, что ли, застряла?
— Откуда выдернула?.. — Чарли посмотрела на зеркало. — Оттуда?..
Он, не отвечая, встал. Спросил, помогая ей подняться:
— В первый раз получилось? А Ник где? Потеряла? Ищи. Помогать не буду, не по правилам. Хочешь, вытащу тебя отсюда? Хотя и это не по правилам…
Чарли молча глядела ему в глаза: такой весь с виду правильный, а глаза наглые, лихие — совсем неправильные глаза. Значит, можно все-таки нарушить правила? Ради нее?
— А что еще не по правилам? Это?.. — Она обняла его. Провела ладонями по спине. — Это?.. — Прижалась, коснувшись на мгновение губ. — Это по правилам?.. — Он стоял, не шевелясь и не отвечая, — весь жесткий, напряженный, словно каменный. Чарли отстранилась, улыбаясь. — А как насчет этого? — И залепила ему пощечину. В то же мгновение дом содрогнулся. Чарли упала на Леху, он не удержался, в результате они вновь оказались на полу. Свет мигнул, включился на полную, и лифт неожиданно поехал. Чарли барахталась на Лехе — хотела вскочить, но он крепко ее обхватил.