Страница 10 из 163
Доктринерский фокус, посредством которого г-н Кампгаузен «на основе существующего строя и предоставляемых им законных путей совершил переход к новому строю», проделывается, следовательно, таким образом:
Незаконное событие делает г-на Кампгаузена, с точки зрения «существовавшего строя», с точки зрения «старого», незаконной личностью, ответственным министром-президентом, конституционным министром. Конституционный министр незаконно превращает антиконституционный, сословный, любезный и верный «Соединенный ландтаг» в учредительное собрание. Любезный и верный Соединенный ландтаг незаконно фабрикует закон о косвенных выборах. Закон о косвенных выборах создает берлинскую палату, берлинская палата создает конституцию, а конституция создает на вечные времена все последующие палаты.
Так от гуся получается яйцо, а из яйца — гусь. Но по спасающему Капитолий гоготанию[23] народ скоро узнает, что золотые яйца Леды, которые он положил во время революции, похищены. Даже депутат Мильде не является, по-видимому, сыном Леды, излучающим свет Кастором[24].
Написано К. Марксом 2 июня 1848 г.
Печатается по тексту газеты
Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 3, 3 июня 1848 г.
Перевод с немецкого
ВОПРОСЫ ЖИЗНИ И СМЕРТИ
Кёльн, 3 июня. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. По поводу этого изречения наши господа министры Кампгаузен и Ганземан тоже могут кое-что порассказать. Чего только не приходилось им терпеть от правительственных комиссаров и маршалов[25] в те времена, когда они сидели еще в качестве скромных депутатов на школьных скамьях ландтага! А его светлость классный наставник Зольмс-Лих, который держал их в ежовых рукавицах в предпоследнем классе, в рейнском провинциальном ландтаге! И даже когда их перевели в последний класс, в Соединенный ландтаг, им разрешались, правда, некоторые упражнения в красноречии, но ведь и там их школьный учитель, г-н Адольф фон Рохов, заносил над ними высочайше врученную ему палку! Как униженно должны были они выносить дерзости какого-нибудь Бодельшвинга, как благоговейно должны были внимать ломаной немецкой речи какого-нибудь Бойена, какой ограниченный разум верноподданных должны были они проявлять по отношению к грубому невежеству какого-нибудь Дуэсберга!
Теперь все переменилось. 18 марта положило конец всему этому школярству в политике, и ученики из ландтага выдали себе аттестат зрелости. Г-н Кампгаузен и г-н Ганземан сделались министрами, с упоением сознавая все свое величие в качестве «необходимых людей».
Насколько они вообразили себя «необходимыми», сколь надменными стали они после того, как вырвались из школы, — это должен был почувствовать каждый, кто с ними соприкасался.
Они сразу начали с того, что на время восстановили старую классную комнату — Соединенный ландтаг. Здесь должен был совершиться по всей предписанной форме великий акт перехода из бюрократической гимназии в конституционный университет, торжественная выдача прусскому народу аттестата зрелости.
В многочисленных наказах и петициях народ заявил, что он знать ничего не желает о Соединенном ландтаге.
Г-н Кампгаузен ответил (см., например, заседание Учредительного собрания от 30 мая{13}), что созыв ландтага есть вопрос жизни для министерства, и этим все было исчерпано.
Собрался ландтаг — разуверившееся в мире, в боге и даже в самом себе, жалкое, повергнутое в прах собрание. Ему дали понять, что оно должно всего-навсего принять новый избирательный закон, но г-н Кампгаузен потребовал от него не только бумажного закона и косвенных выборов, но и двадцать пять миллионов звонкой монетой. Курии пришли в замешательство, начали сомневаться в своей компетенции и бормотать какие-то бессвязные возражения. Но все это не помогло: так решено в совете г-на Кампгаузена, и если деньги не будут отпущены, если откажут ему в «вотуме доверия», то г-н Кампгаузен удалится в Кёльн, предоставив прусскую монархию ее собственной участи. При мысли об этом у господ депутатов ландтага выступил на лбу холодный пот, они прекратили всякое сопротивление и с кисло-сладкой улыбкой приняли вотум доверия. По этим двадцати пяти миллионам, имеющим курс только в воздушном царстве грез, видно, где и как они были вотированы.
Объявляются косвенные выборы. Против этого поднимается буря адресов, петиций, депутаций. Господа министры отвечают: существование министерства неразрывно связано с косвенными выборами. После этого все снова стихает, и обе стороны могут спать спокойно.
Собирается согласительное собрание. Г-н Кампгаузен вознамерился заставить Собрание принять ответный адрес на свою тронную речь. Предложение должен внести депутат Дункер. Развертывается дискуссия. Высказываются довольно резкие возражения против адреса. Г-н у Ганземану надоедает вечная растерянная болтовня беспомощного Собрания, которая становится нестерпимой для его парламентского такта, и он лаконично заявляет: все это ни к чему — или пусть вырабатывают адрес, и тогда все в порядке; или пусть никакого адреса не вырабатывают, и тогда министерство подает в отставку. Однако дискуссия продолжается, и, наконец, г-н Кампгаузен сам поднимается на трибуну, чтобы подтвердить, что вопрос об адресе есть вопрос жизни для министерства. Когда и это не помогает, выступает также г-н Ауэрсвальд и торжественно заявляет — в третий раз, — что судьба министерства неразрывно связана с судьбой адреса. После этого Собрание было уже в достаточной мере убеждено и, естественно, проголосовало за адрес.
Так наши «ответственные» министры уже за два месяца приобрели тот опыт и уверенный тон в руководстве Собранием, какие г-н Дюшатель, роли которого умалять, конечно, не приходится, приобрел лишь после многих лет тесного общения с предпоследней французской палатой депутатов. Г-н Дюшатель также в последнее время обычно заявлял, когда левая надоедала ему своими длинными тирадами: палата свободна, она может голосовать за или против; но если она будет голосовать против, мы подадим в отставку. И трусливое большинство, для которого г-н Дюшатель являлся «самым необходимым» человеком на свете, сбивалось в кучу, как стадо баранов во время грозы, вокруг своего подвергающегося опасности вожака. Г-н Дюшатель был легкомысленный француз и продолжал эту игру до тех пор, пока она не надоела его согражданам. Г-н Кампгаузен — благомыслящий и уравновешенный немец и, надо думать, знает, как далеко можно идти.
Конечно, когда так уверен в своих людях, как г-н Кампгаузен в своих «соглашателях», то экономишь и время и доводы. Ставя по каждому пункту вопрос о доверии, нетрудно зажать рот оппозиции. Поэтому подобный метод как нельзя более пристал решительным государственным мужам, которые твердо знают, чего они хотят, и которым становится несносной всякая бесцельная болтовня, — словом, для мужей типа Дюшателя и Ганземана. Но для героев дискуссии, которые любят «в больших дебатах высказываться и обмениваться мнениями как о прошедшем и настоящем, так и о будущем» (Кампгаузен, заседание от 31 мая), для людей, которые стоят на почве принципов и проницательным взором философов схватывают суть текущих событий, для более высоких умов, как Гизо и Кампгаузен, это мелкое земное средство совершенно непригодно, как убедится на своем опыте наш министр-президент. Пусть он предоставит это своему Дюшателю-Ганземану, а сам остается в более высоких сферах, где мы так охотно его наблюдаем.
Написано 3 июня 1848 г.
Печатается по тексту газеты
Напечатано в «Neue Rheinische Zeitung» № 4, 4 июня 1848 г.
Перевод с немецкого
МИНИСТЕРСТВО КАМПГАУЗЕНА
Кёльн, 3 июня. Как известно, французскому Национальному собранию 1789 г. предшествовало собрание нотаблей, собрание, которое было построено по сословному принципу, подобно прусскому Соединенному ландтагу. В декрете, которым министр Неккер созвал Национальное собрание, он сослался на высказанное нотаблями пожелание о созыве Генеральных штатов. Министр Неккер имел, таким образом, большое преимущество перед министром Кампгаузеном. Ему не пришлось дожидаться штурма бастилий и падения абсолютной монархии, чтобы после этого события по-доктринерски связывать старое с новым, чтобы с таким трудом поддерживать иллюзию, будто Франция пришла к новому Учредительному собранию при помощи законных средств старого государственного строя. У него были и другие преимущества. Он был министром Франции, а не министром Лотарингии и Эльзаса, тогда как г-н Кампгаузен — министр Пруссии, а не министр Германии. И, несмотря на все эти преимущества, министру Неккеру не удалось ввести революционное движение в тихое русло реформы. Тяжелую болезнь нельзя исцелить розовым маслом. Тем более не удастся гну Кампгаузену изменить характер движения при помощи искусственной теории, устанавливающей непосредственную связь между его министерством и старым порядком прусской монархии. Мартовскую революцию и германское революционное движение вообще не превратить никакими уловками в ряд более или менее значительных эпизодов. Был ли Луи Филипп избран королем французов потому, что он был Бурбоном? Или же он был избран несмотря на то, что был Бурбоном? Всем памятны споры, разгоревшиеся вокруг этого вопроса вскоре после июльской революции. Что доказывал самый этот вопрос? Что революция была поставлена под вопрос, что интересы революции не были интересами пришедшего к власти класса и его политических представителей.