Страница 86 из 92
Князь Андрей из возка не высовывался и сидел смирно, наверное, не хотел, чтоб лишние люди его здесь видели.
Наконец ворота растворили.
Возок Старицкого проехал совсем немного и остановился недалеко от Кремля, у двора известного всей Москве вельможи — Дмитрия Федоровича Бельского, второго боярина в думе, выше которого сидел только Овчина-Оболенский-Телепнев.
Даже Волчонок знал, что Дмитрий Бельский — родной племянник покойного великого князя Василия и Андрей Старицкий тоже доводится ему дядей. «Эки напасти на Васильев род, — подумал Николай, когда возок Старицкого въехал в ворота усадьбы, — сам помер, брат Юрий в тюрьме, а последний брат, Андрей, мечется меж двор как безумный. И токмо из-за того, что сколько бы кто ни имел — все мало, и все стяжают. Однако же все можно приобрести и добыть, кроме покоя и счастья».
Князь Андрей не случайно поехал к своему старшему племяннику — Дмитрию Федоровичу. Он хорошо знал, что Овчина, Дмитрий и третий боярин, князь Мстиславский, с самого начала на ножах со всеми опекунами. Однако ведал и то, что не найти на свете такого второго вельможи, который не мечтал бы стать первым. А его племянник был все же вторым, и мешал ему приблизиться к трону Овчина. Своего племянника, в отличие от князя Глинского, он застал в самом веселом расположении духа. Митенька играл с тремя дворовыми в карты, и когда Андрей Иванович вошел в горницу, по распухшим носам супротивников и куче медяков возле руки боярина понял, как давно холопы проигрывают хозяину.
Дмитрий Федорович, завидев дядю, откровенно огорчился — веселую и занятную игру в «болвана» приходилось бросать. Тем не менее он со сдержанной почтительностью поклонился гостю и сказал холопам идти вон.
Спросив о здоровье, о чадах и домочадцах, велел Дмитрий Федорович подавать угощение. И хотя Андрею Ивановичу никакие самые изысканные яства и на ум не шли, отказываться от угощения не посмел — племянник мог обидеться.
Выпили понемногу романеи, отщипнули по кусочку сладкого пирога. Когда Бельский спросил о делах, князь Старицкий, тяжко и непритворно вздохнув, сказал скорбно:
— Дела у меня, Митя, как у медведя, когда его охотники обложили.
— Что так, дядюшка? — спросил племянник с плохо скрываемым равнодушием.
И снова Андрею Ивановичу пришлось пересказывать обо всем происшедшем в доме у Елены, и когда повторял, снова горькая обида обволакивала сердце и очерняла душу. Однако о поездке к Глинскому князь Андрей и словом не обмолвился.
— Не ходи в думу, дядюшка, — чуть подумав, посоветовал Бельский. — Раз Елена с Телепнем так сказали, и дума то самое приговорит. Ни один из тридцати бояр поперек не скажет.
— А ты?! — воскликнул Андрей Иванович. — Ты же кровь мне! Разве не сестра моя родила тебя? Разве нет в тебе крови Рюриковичей и Палеологов?
— Что кровь! Была бы сила, Андрей Иванович. А сила у Телепня.
И вдруг, на удивление князю Старицкому, сказал:
— Телепень — это же двуручный кистень. Им же любую голову даже в шеломе пробьешь. Вот и поди попробуй повоюй с ним.
И приподнял над столом руки — извини-де, дяденька, ничем беде помочь не могу.
Николай, ожидая князя Старицкого, даже и озябнуть не успел, как его возок снова выкатился на мостовую.
«Куранты в Кремле всего один раз отзвенели, а Андрей Иванович уже и восвояси собрался. Значит, ни с чем уезжает князь — желанного гостя скоро не отпускают».
Николай вскинулся в седло и, поотстав немного, направился вслед. Карета свернула за угол, потом, проехав еще несколько улиц, остановилась у высоченных ворот, по обе стороны которых громоздился такой тын — крепости впору. «Прямо детинец какой-то, — подумал Николай, — интересно, кто же здесь живет?»
Возок долго стоял у ворот и наконец, после долгих расспросов, въехал в усадьбу. Николай слез с коня, направился к часовенке, что высилась неподалеку, и, подав нищему старику полушку, спросил равнодушно:
— Не знаешь ли, убогий, чей это двор — вон за тем бревенчатым тыном?
— Бояр братьев Бельских — Семена да Ивана Федоровичей, — прошамкал нищий.
Николай отошел подальше и до глубокой темноты вглядывался — не поедет ли еще куда князь Андрей, но ворота оставались закрытыми и никто двора не покидал. И когда от поздней вечери побрели прихожане по домам и решеточные приказчики стали перегораживать решетками улицы, Николай понял, что князь Старицкий будет ночевать у племянников и отъедет не раньше заутрени.
«Здесь, видать, беседа всем кажется занятной», — смекнул Николай и решил поспешать на подворье Глинского. Когда он сел в седло и приподнялся на стременах, бросив на дом последний взгляд, то увидел: наверху в трех окнах второго прясла — яруса — еще горит огонь, хотя в округе уже никто не жжет свечей.
«Как бы не засиделись крамольники до рассвета», — подумал Николай и хлестнул коня.
Несмотря на поздний час, он все же решился пройти в опочивальню Глинского. Спал князь отдельно от молодой жены — на иноземный лад, подвергаясь тайным пересудам дворни. К тому же Волчонок знал, что Михаил Львович нередко читает до первых петухов, а когда не читает, все едино не спит допоздна, маясь старческой уже бессонницей. Поставив коня в стойло, Николай обошел избу вокруг и взглянул на окна хозяйской опочивальни — за наборным разноцветным стеклом тускло мерцали горящие свечи.
Николай постучал в дверь, как тому давно уже выучил всех слуг хозяин, и, услышав: «Войди!» — бесшумно скользнул через порог.
Михаил Львович в шелковом кизылбашском халате читал какие-то листы, испещренные знаками, линиями и цифирью.
— Ну что? — спросил он, мгновенно оторвавшись от непонятного для Волчонка дела.
Николай рассказал об увиденном.
— Так, так, — промолвил Михаил Львович и переспросил: — Стало быть, от Дмитрия Федоровича уехал князь Андрей, не пробыв и часа, а у Семена и Ивана даже остался ночевать?
— Так, Михаил Львович, остался.
— Ну, ступай, Николай, спасибо тебе. — И вернулся к столу, где лежали таинственные таблицы.
— Хорошо, Николай, что довел о князе Старицком и князьях Бельских, — сказал Волчонку Флегонт Васильевич, когда услышал о вчерашних его приключениях. — Только я о том уже знаю, к князю Старицкому свои люди приставлены. А ты, Николай, сугубо присматривай за Михаилом Львовичем и особо, кто к нему в дом ходит.
— Можно, Флегонт Васильевич, спросить тебя? — решился Николай, давно собиравшийся узнать то, что не давало ему покоя с той самой встречи, когда после двенадцатилетней разлуки снова увиделся с государевым слугой, доверительно поведавшим о неприязни к Овчине и Елене Васильевне.
— Спрашивай, — с готовностью откликнулся дьяк.
— Помнишь, когда приехал я на Москву с цесарскими послами, сказал ты мне, что не мила тебе Елена Васильевна и ты ей — враг?
— Помню, — насторожившись, ответил дьяк, — такие разговоры никто не забывает.
— А коли так, то, пожалуй, скажи: отчего ты теперь руку Елены Васильевны держишь и от врагов ее оберегаешь?
— Изволь, слушай. Как Василий Иванович был жив, то жена его была государству его — зло. Однако ныне надобно на все смотреть по-иному: волею Божьей Елена Васильевна — великая княгиня и государыня. И, стало быть, ей и тем, кто ее руку держит, промыслом земным и небесным судьба державы вручена. Кто ей ныне враг, тот и державе враг. Никогда, Николай, не было у России недругов злее, чем своевольные бояре и непокорные княжье. Эти вороги во сто крат лютее крымцев, а ныне такие недруги — князья Юрий да Андрей и старые удельные волки — пока тайно точат клыки, готовясь Русь, что овцу без пастуха, на части разорвать. Волею Божьей Юрий в тюрьме сидит, но сколько их еще на воле гуляет! И среди них самый матерый твой господин — наивеличайший в делах крамол и заговоров умелец и хитрец. Так неужто неприязнь моя к Елене Васильевне станет выше великого дела, отданного на мою заботу и покойным государем мне завещанного?